Люба решила прогулятся без всякой определённой цели. Просто захотелось воздуха. Февральский вечер был неожиданно мягким, почти весенним. Муж уехал в командировку позавчера утром, сказал: вернусь в пятницу вечером. Не скучай слишком сильно.
Она надела старое драповое пальто, которое носила ещё студенткой, серый шарф и шапку без помпона. Ничего красивого, ничего нарядного. Просто чтобы не замёрзнуть. Телефон она сознательно оставила дома — уже третий вечер подряд ловила себя на том, что проверяет его каждые десять минут, хотя прекрасно знала: он напишет, только если что-то случится. А ничего не случалось.
Набережная была почти пустой. Редкие парочки, несколько бегунов в светоотражающих куртках, собака, которая тащила хозяйку за поводок к фонарному столбу. Люба пошла медленно, глядя под ноги, чтобы не поскользнуться. Ей нравилось это состояние — когда не нужно ни с кем говорить, ни за кем следить, ни притворяться весёлой или хотя бы спокойной.
Она дошла до того места, где набережная делает плавный изгиб, и там, за невысокой каменной балюстрадой, увидела знакомую спину.
Сначала она даже не поняла.
Муж стоял вполоборота, опираясь локтями на перила. На нём была та самая черная куртка с капюшоном, которую он купил в прошлом ноябре и которую Люба называла «курткой взрослого мальчика». Рядом с ним стояла женщина. Не очень высокая, в длинном бежевом пальто и белой вязаной шапке. Они смотрели в одну сторону — туда, где через реку перекинут старый металлический мост, подсвеченный жёлтым светом.
Люба остановилась так резко, что чуть не упала. Сердце ударило куда-то в горло, а потом будто провалилось вниз, оставив после себя пустоту и звон в ушах.
Он же в командировке.
Он же уехал позавчера утром.
Он же писал ей вчера вечером: «Тут всё идёт по плану, сижу на совещании до ночи».
Люба стояла, не в силах сделать ни шагу вперёд, ни шаг назад. Просто смотрела. Женщина что-то сказала, мужчина повернулся к ней лицом — и да, это был он. Никаких сомнений. Те же скулы, та же привычка чуть наклонять голову вправо, когда слушает. Та же улыбка — та самая, которую Люба когда-то считала своей личной собственностью.
Она почувствовала, как пальцы в варежках начинают дрожать. Не от холода.
Они не целовались. Не обнимались. Не держались за руки. Просто стояли рядом и разговаривали. Иногда женщина смеялась — коротко, легко, запрокидывая голову. Он отвечал ей тоже смехом — тем самым низким, чуть хрипловатым, который Люба слышала каждое утро в течение одиннадцати лет.
Она не знала, сколько простояла так. Может, минуту. Может, пять. В какой-то момент женщина достала из кармана телефон, показала что-то мужу. Он наклонился ближе, чтобы лучше разглядеть экран. Их плечи почти соприкоснулись.
И вот тогда Люба развернулась и пошла прочь — быстро, почти бегом, хотя понимала, что выглядит нелепо. Она боялась, что они обернутся. Боялась, что он увидит её спину и поймёт, что она видела. Боялась, что сейчас услышит своё имя.
Но никто не окликнул.
Она дошла до угла, завернула за жилой дом, прислонилась спиной к холодной кирпичной стене и только тогда позволила себе согнуться пополам, как будто её ударили под дых. Дышать было больно. Не метафорически — физически больно. Грудная клетка сжималась, будто кто-то стянул её металлическим обручем.
Она не плакала. Слёзы вообще не шли. Вместо этого внутри разрасталось что-то горячее, колючее, злое. Оно заполняло всё пространство между рёбрами, давило на горло, лезло в виски.
Люба простояла так минут десять, пока не начала мёрзнуть по-настоящему. Тогда она выпрямилась, вытерла мокрое от дыхания лицо рукавом и пошла домой.
Дома было тихо. Слишком тихо.
Она включила свет на кухне, поставила чайник, но пить не стала. Просто сидела за столом, глядя на телефон. Он лежал на подзарядке в гостиной. Она взяла его в руки, открыла мессенджер. Последнее сообщение от мужа пришло вчера в 23:47:
«Спокойной ночи, моя хорошая. Завтра последний день, послезавтра уже дома».
Люба смотрела на эти слова долго. Потом открыла клавиатуру и написала:
«Ты где?»
Отправлять не стала. Стерла. Написала снова:
«Как дела?»
Снова стёрла.
В конце концов она просто выключила телефон и положила его экраном вниз.
Ночью она не спала. Лежала на своей стороне кровати, глядя в потолок. В голове крутился один и тот же кадр: его спина, её белая шапка, их смех над рекой. Она пыталась вспомнить, когда он в последний раз так смеялся с ней. Не получалось.
Утром она встала, как обычно. Сварила кофе, сделала бутерброды, хотя есть не хотела. Потом открыла ноутбук и начала искать билеты в другой город. Не потому что собиралась уезжать — просто чтобы почувствовать, что у неё есть выбор.
Вариантов было много. Она закрыла вкладку.
Днём она пошла в супермаркет. Купила продукты, которых обычно не брала: дорогие сыры, оливки, бутылку белого вина, которое он не любил. На кассе вдруг поймала себя на том, что улыбается продавщице слишком широко, слишком натянуто. Испугалась этой улыбки и отвернулась.
Вечером она включила старый фильм, который они когда-то смотрели вместе. Через двадцать минут выключила. Слишком много воспоминаний в каждом кадре.
Она легла спать рано, но снова не уснула. Вместо этого встала, подошла к шкафу, достала его свитер — тот серый, с высоким горлом. Прижала к лицу. Пахло стиральным порошком и немного им. Она постояла так, а потом аккуратно сложила свитер и убрала обратно.
В среду утром пришло сообщение:
«Привет, солнышко. Всё нормально? Ты вчера не ответила».
Люба прочитала. Потом ответила:
«Да, всё нормально. Просто устала».
Он ответил почти сразу:
«Потерпи ещё чуть-чуть, скоро буду. Целую».
Она не ответила.
Вечером она снова пошла на набережную. Не для того, чтобы искать их. Просто чтобы проверить — сможет ли она теперь спокойно здесь ходить.
Они были там.
На этот раз чуть дальше, ближе к лестнице, ведущей к нижнему ярусу набережной. Он держал её за локоть, помогая спуститься по скользким ступенькам. Она смеялась. Он тоже.
Люба стояла в тени жилого дома и смотрела, как они уходят вниз, к воде. Потом повернулась и пошла в противоположную сторону.
Она не чувствовала себя преданной. Не чувствовала себя униженной. Она чувствовала себя… лишней. Как будто всё это время жила в декорации, которую кто-то давно уже разобрал, а она продолжала играть свою роль.
Дома она достала из ящика старый блокнот — тот, в котором когда-то записывала планы на жизнь. Открыла чистую страницу и написала одно слово:
«Развод».
Потом зачеркнула.
Потом написала снова, уже печатными буквами, очень крупно:
**РАЗВОД**
И поставила три восклицательных знака.
Закрыла блокнот. Положила его обратно в ящик.
Четверг прошёл спокойно. Она убиралась, стирала, гладила его рубашки — хотя могла бы и не гладить. Просто привычка. Вечером позвонила сестра. Люба сказала, что всё хорошо. Сестра не поверила, но не стала давить.
В пятницу днём он написал:
«Вылетаю в 17:40. Буду дома около 22:00.
Когда он открыл дверь, она сидела на кухне в том же драповом пальто, в котором ходила гулять. На столе стояла бутылка того самого белого вина и два бокала. Один — полный. Второй — пустой.
Он вошёл, улыбнулся своей привычной улыбкой, начал говорить что-то про пробки, про погоду, про то, как соскучился.
Люба подняла глаза.
— Я видела тебя во вторник, — сказала она очень тихо и очень спокойно. — На набережной. С женщиной в белой шапке.
Он замер. Улыбка медленно сползла с лица.
— Люба…
— Не надо, — перебила она. — Не объясняй. Я не спрашиваю, кто она. Я не спрашиваю, как давно. Я просто говорю, что видела. И всё.
Он стоял в дверях кухни, всё ещё в куртке, с сумкой через плечо. Выглядел потерянным.
— Ты хочешь, чтобы я ушёл? — спросил он наконец.
Люба долго молчала.
— Я хочу, чтобы ты сел, — сказала она. — И чтобы мы поговорили. Не сегодня. Не сейчас. Завтра. Послезавтра. Когда я смогу дышать. Но говорить придётся. И не врать.
Он кивнул. Очень медленно.
— Хорошо.
Люба встала, подошла к раковине, вылила вино из своего бокала. Потом повернулась к нему.
— Я не собираюсь кричать. Не собираюсь бить посуду. Не собираюсь выгонять тебя сегодня ночью на улицу. Но я больше не буду притворяться, что ничего не происходит. Понял?
— Понял.
Она посмотрела на него долго, очень долго. Потом сказала:
— Иди переодевайся. Я разогрею ужин.
Он ушёл в комнату.
Люба стояла посреди кухни, держась за край стола. Ей казалось, что если она сейчас отпустит руки, то упадёт.
Но она не упала.
Она достала сковороду, включила плиту и начала разогревать котлеты, которые приготовила утром.
За окном шёл снег.
Первый настоящий снег за эту странную зиму.