В предыдущей публикации мы начали знакомство с удивительной выставкой «Упакованные грёзы», прошедшей в стенах Государственного Эрмитажа в 2025 году. Тогда мы ознакомились с её основной концепцией. Теперь же приглашаем вас продолжить это путешествие — вглубь экспозиции, к новым образам и неожиданным открытиям.
Выставка не просто показывает моду — она рассказывает историю. О том, как после Первой мировой войны женщины обрели новую свободу: укороченные юбки, прямые силуэты, короткие стрижки, яркий макияж. О танцах — чарльстоне, фокстроте, танго, шимми, — которые стали символом эпохи. О влиянии русского балета, Древнего Египта, Дальнего Востока, технического прогресса на эстетику ар‑деко.
Но за блеском и роскошью скрывается тревога. Это время — интербеллум, короткий период между двумя мировыми войнами. Эйфория, гедонизм, стремление забыть ужасы прошлого — всё это лишь тонкая оболочка над пропастью. И выставка мастерски передаёт это ощущение: танец над бездной, где каждый наряд — не просто предмет гардероба, а отражение духа времени, одновременно прекрасного и трагичного. Так, шаг за шагом, зритель проходит через «упакованные грёзы» — мир, где красота и хрупкость сосуществуют в хрупком равновесии, а каждая деталь напоминает: эпоха, столь блистательно начавшаяся, обречена на финал.
Выставка не ограничивается предметами моды. В её пространстве органично вплетаются живописные полотна и графические работы из эрмитажного собрания. Живопись и графика на экспозиции не оставались в тени модных нарядов и аксессуаров, а вступали с ними в живой диалог, раскрывая сложные противоречия времени.
В центральном зале разместилась «Царица ночи» Жоржа Барбье — панно 1911 года, переданное Эрмитажу в 2014 году. В этой работе сконцентрировалась суть ар‑деко: изысканная графичность линий, сдержанная роскошь и умение превратить модный образ в символ. Барбье, чьи иллюстрации украшали страницы Vogue, обладал редким даром — он видел в повседневности черты большого стиля, и «Царица ночи» стала одним из самых ярких его воплощений.
Рядом демонстрировались шёлкографии Эрте (Романа Тыртова) — художника, чья судьба связала Европу и Америку. «Перламутр» (1922) и «Парча с горностаем» (репродукция по мотивам эскиза 1913 года, издание 1987 года) притягивали взгляд игрой фактур и форм. В них читалась та самая «упакованная грёза» — иллюзия недоступной роскоши, созданная с помощью геометрической строгости и экзотических мотивов. Эрте, работавший для Harper’s Bazaar и Голливуда, превращал каждый эскиз в миниатюрную сцену, где ткань и силуэт становились главными героями.
Но выставка не ограничивалась воспеванием гламура. Резким контрастом к этой праздничной палитре выступала «Проститутка (Пара)» Вернера Шольца, написанная в 1929 году. Немецкий экспрессионист, переживший войну и потерявший руку, смотрел на мир иначе. Его картина, выполненная маслом на картоне, словно врывалась в пространство экспозиции, обнажая изнанку эпохи. Здесь не было ни блеска, ни грации — только напряжённая пластика фигуры и мрачная цветовая гамма, напоминающие о том, что за фасадом ар‑деко скрывались тревога и социальная дисгармония.
Кульминацией живописной части стал триптих Генриха Эмзена «Борьба и смерть товарища Эгльхофера» (1932–1933). Это масштабное полотно посвящено судьбе Рудольфа Эгльхофера, командующего Красной гвардии Мюнхена. Динамичная композиция и резкие цветовые контрасты создавали ощущение надвигающейся катастрофы. Триптих словно предвосхищал закат ар‑деко — стиля, рождённого жаждой красоты, но обречённого раствориться в бурях грядущих десятилетий.
Дополняли экспозицию гуаши Валентины Ходасевич, показывающие, как ар‑деко проникал в отечественное искусство, и акварель Сони Делоне — часть серии иллюстраций к поэме Блеза Сандрара «Проза Транссибирского экспресса и маленькой Жанны Французской». Это двухметровое произведение напоминало о том, что ар‑деко не знал границ: его язык объединял художников разных стран, превращая каждый образ в часть большого интернационального диалога.
Живописные работы располагались в пространстве выставки так, чтобы усилить эффект погружения. Они соседствовали с витринами, где мерцали бисерные платья, а в воображении зрителя словно звучали мелодии эпохи — джазовые импровизации и ритмы регтайма. Особое внимание было уделено оформлению: дизайнеры создали атмосферу «фабрики грёз», сочетая элементы закулисья Голливуда и бродвейских подмостков. На экранах появлялись кадры с дамами в роскошных нарядах, а рядом — кинопостеры и исторические афиши 1920‑х годов из коллекции печатной графики Эрмитажа.
В финале экспозиции гостей встречала инсталляция с музыкальными инструментами: пустые футляры, листы нот с регтаймом на пюпитрах и одинокое платье‑туника, будто оставленное танцовщицей. Через эти полотна экспозиция рассказывала историю о времени, где блеск и роскошь соседствовали с предчувствием катастрофы, а мечты о красоте пытались заслонить тревожную реальность. В этом контрасте заключалась главная сила выставки: она не просто показывала предметы искусства, а позволяла ощутить дыхание эпохи, её надежды и страхи, её неуловимую, но такую притягательную магию.
Один экспонат выставки «Упакованные грёзы» произвёл на меня особенно сильное впечатление. И это было вовсе не платье, не изысканное творение обувного мастера и не живописное полотно — передо мной стоял автомобиль. Настоящий Buick 44, словно машина времени, перенёсший в залы музея дух 1920‑х — эпохи джаза, небоскрёбов и безудержного технического оптимизма. Buick 44 притягивал взгляд с первого мгновения. Этот открытый спортивный родстер, созданный в США на рубеже 1929–1930 годов, оказался единственным представителем своей модели в России. Привезённый из Музея техники Вадима Задорожного, он занял особое место в экспозиции, посвящённой женской моде межвоенного периода.
История Buick неразрывно связана с именем Дэвида Данбара Бьюика — шотландского предпринимателя, основавшего компанию в 1903 году. К середине 1920-х Buick утвердилась как один из лидеров американского автопрома, славившийся надёжностью и продуманной конструкцией своих машин. Модель 44 стала своеобразным апогеем этого успеха — популярным, стильным и технически совершенным автомобилем, воплотившим дух времени. Родстер привлекал внимание изящным двухместным кузовом с так называемым «тёщиным местом» — небольшим дополнительным сиденьем в задней части, доступ к которому открывался через откидной люк.
В нём чувствовалась та самая игра контрастов, что была свойственна эпохе ар-деко: сочетание практичности и роскоши, строгости линий и кокетливой лёгкости. На выставке Buick 44 играл роль не просто транспортного средства, а настоящего символа времени. Он словно переносил зрителя в мир, где элегантные дамы в платьях с бахромой и бисером садились за руль, где скорость и свобода становились новыми ценностями, а технический прогресс — источником вдохновения. Рядом с ним демонстрировались туфли на сменных каблуках, изысканные сумочки и другие предметы гардероба, создавая целостную картину эпохи.
Buick 44, подобно роскошным круизным лайнерам и небоскрёбам, был воплощением духа времени — времени, полного контрастов. Это была эпоха, когда эйфория после Первой мировой войны соседствовала с едва уловимым предчувствием грядущих потрясений, когда роскошь и новаторство шли рука об руку с тревогой перед неизвестным будущим. В залах Эрмитажа Buick 44 стал не просто экспонатом, а живым свидетельством той удивительной поры, когда автомобиль перестал быть просто средством передвижения, превратившись в объект искусства, в метафору свободы и прогресса, в неотъемлемую часть культурного кода своего времени.
Эта выставка оставила глубокое впечатление: словно приоткрылась дверь в параллельную реальность, где привычные предметы обретают новый смысл, а грёзы становятся осязаемыми. Несомненно, «Упакованные грёзы» войдут в историю как один из самых неординарных проектов Эрмитажа.
Спасибо, что уделили время и, надеюсь, вам было интересно и познавательно. С вами был Михаил. Смотрите Петербург со мной, не пропустите следующие публикации. Подписывайтесь на канал! Всего наилучшего! Если понравилось, ставьте лайки и не судите строго.