© Екатерина Юрьевна Гениева (1946-2015)
Опубликовано в журнале «Вестник Европы», номер 15, 2005
ВЕЛИКИЕ СПУТНИКИ ЕКАТЕРИНЫ ГЕНИЕВОЙ
Джойс ворвался в мою детскую жизнь тихим шёпотом
ночью, на даче, когда взрослые убеждены, что ребёнок спит, а он неожиданно просыпается и слышит то, что вовсе не предназначено для его ушей. Тихий приглушенный шёпот — столь характерный для конца 40-х — начала 50-х годов, когда ещё страх перед неожиданным стуком в дверь оставался частью сознания больного советского общества, — доносился из-за деревянной перегородки. Говорили двое — моя бабушка, Елена Васильевна Гениева, и Елена Владимировна Вержбловская (для меня — на всю жизнь - тётя Леночка, роль и положение в семье которой я осознала, только сильно повзрослев). «Его ведь арестовали из-за Джойса, — почти выдохнула тётя Леночка. — А дело было так: мы пошли на лыжную прогулку. В этот день Игорь получил гонорар и, зная, какая я сластёна, купил много апельсинов и вкусных шоколадных конфет. И когда мы, разгорячённые от снега и от радости, что нам предстоит вечер вдвоём, готовились к роскошному чаепитию, услышали стук в дверь. Это был дворник, который попросил Игоря зайти на несколько минут в домоуправление что-то подписать. Больше я его никогда не видела».
Меня учили английскому языку с малолетства, поэтому слово «Джойс» я легко соединила в своём детском сознании с гораздо более понятным мне словом «joy» — т.е. радость. И никак не могла понять, что означает этот странный разговор взрослых. Что же такого сделал неизвестный мне Игорь (а это был муж тёти Леночки — известный молодой переводчик Игорь Романович, член первого переводческого объединения, которым руководил Иван Кашкин), если за что-то радостное его так сурово наказали. С этими мыслями я заснула, но почему-то на следующий день, хотя ночной разговор продолжал занимать меня, постеснялась спросить у моего самого доверенного лица — бабушки, кто такой Игорь и почему людей сажают в тюрьму за радость.
Надо сказать, что и положение Елены Владимировны Вержбловской в нашей семье было тоже странным: то ли она была машинисткой моего деда-профессора, то ли ещё одной моей няней. Я не особенно задавалась вопросом, почему она называла мою бабушку marraine — т.е. крёстной. Иногда она куда-то уезжала, предварительно собрав рюкзак с едой. А вот однажды вернулась из своей поездки осунувшаяся, с запавшими заплаканными глазами и сказала, войдя в столовую, где мы мирно пили чай: «Игорь умер… в лагере… под Рыбинском… от голода…» Бабушка не увела меня в сад, хотя явно этот текст был слишком суровым для маленького ребёнка, и вот тогда, по прошествии недели, я решилась у неё спросить о смысле этого случайно услышанного ночью разговора. Смысл её объяснений был приблизительно в стиле: «Вырастешь, Катя, узнаешь», но я поняла, что Елена Владимировна Вержбловская, моя тётя Леночка, оказалась в нашей семье потому, что у моего известного деда профессора Гениева хватило смелости приютить — более того, оформить как свою племянницу — вернувшуюся из лагеря молодую женщину, которая попала туда, потому что была женой космополита — переводчика Хаксли, Лоуренса, Паунда и этого пресловутого Джойса, который, как объявили на первом съезде советских писателей, не помогал строительству Магнитогорска.
На филологическом факультете Московского государственного университета на четвёртом курсе я решила заняться Джойсом по причине, до сих пор мне не известной. Не думаю, что во мне проросли эти тяжёлые воспоминания детства. Скорее, во мне говорила самонадеянность молодого исследователя, который был убеждён, что справится со сложным текстом этого писателя-модерниста. К этому времени я уже знала, что он вместе с Прустом и Кафкой составляет такую опасную для литературы социалистического реализма троицу. В доме книг Джойса не было, как, конечно, не было и рукописей Игоря Романовича. Я их нашла в Горьковской библиотеке, т.е. библиотеке МГУ, и, прочитав «Дублинцев», поняла, что такая проза мне абсолютно по силам для анализа: это наш ирландский Чехов. Немного смутило меня то, что все имена переводчиков в оглавлении были густо замазаны чернилами. Автор предисловия был мне абсолютно не известен.
«Улисса» я прочитала в «Интернациональной литературе» (так в те годы назывался журнал «Иностранная литература»). Публикация обрывалась, едва ли достигнув середины романа, и это тоже был один из вопросов, на который я получила ответ, сама того не понимая, услышав тот ночной разговор. Все литературные танцы вокруг Джойса закончились арестом Романовича.
* * *
В книге, которую мы представляем на этот раз вниманию читателя, предстаёт увлекательная одиссея русского «Улисса», предстаёт в столкновении мнений, споров и человеческих трагедий. Вообще на всей судьбе русского Джойса и на страницах его русских переводов отчётливо бликуют кровавые тени. Думаю, что многое в рассказах о Джойсе относится к области мифологии. Но доказать это очень трудно, потому что далеко ещё не все архивы открыты, и поэтому никто не может с уверенностью сказать, переводил ли Юрий Олеша «Улисса» или нет. А свидетелей, которые могли бы это подтвердить, становится все меньше и меньше. А когда они могли об этом говорить, их, что и понятно, сдерживал страх.
Английский писатель Джон Бойнтон Пристли на вопрос, испытал ли он влияние Джойса, как-то с раздражением сказал: «Ещё бы, имя его детей — легион. Назовите мне хотя бы одного, кто скажет, что он не подпал под его влияние. Уверяю вас, он — лжец». То есть получается, используя наши российские реалии, что вся западная литература, а сегодня я бы добавила — вся мировая литература, в том числе и наша российская, во многом обязаны Джойсу.
Игорь Романович угодил в лагерь, а столп социалистического реализма Всеволод Вишневский, автор «Оптимистической трагедии», оказавшись в 30-е годы в Париже, долго добивался аудиенции у Джойса. Нехотя Джойс его принял и почти с порога задал ему вопрос: «Зачем вы пришли ко мне, молодой человек, в вашей стране мои произведения запрещены», на что Всеволод Вишневский не без фрондёрства ответил: «Вы ошибаетесь, г-н Джойс, мы переводим вас с 25-го года». И он говорил правду. Действительно, в альманахе «Новинки Запада» появился некий коллаж «Улисса», что было своего рода литературной дерзостью, поскольку на Западе в то время уже гремели суды над «Улиссом», отнесённым к разряду книг порнографических.
Пожалуй, наиболее точно влияние Джойса на западную литературу определил Эрнест Хемингуэй, который почувствовал в этом стилистически и лингвистически сложнейшем романе едва ли не главное — ту революцию слова, изображающего жизнь, которой посвятил себя Джойс. Он пробовал это делать в Дублине, поскольку по происхождению был ирландцем, но очень быстро вошёл в конфликт с правящей моралью, со скандалом покинул свою родину и никогда больше не вернулся туда. Хотя все свои словесно-смысловые эксперименты, будь то почти лермонтовский роман «Портрет художника в юности» или «Джакомо Джойс», напоминающий по стилистике рассказы Рильке, да и весь гигантский массив «Улисса» — все это об Ирландии. Хемингуэй считал, что Джойс сумел вдохнуть в литературу новую силу, которая оказалась исчерпанной классическим реализмом 19-го века — Диккенсом и Теккереем, во Франции, видимо, — Бальзаком и Золя. Джойс вывел новаторское правило для литературы 20-го века: «можно писать о чем угодно». В сущности, «Улисс», с его отчётливо мифологическим названием, — это рассказ о жизни трех жителей Дублина: мятущегося писателя-неудачника Стивена Дедала, торгового агента еврея Леопольда Блума и его жены, певички в дешёвеньком кабаре Мэрион Блум.
«Улисс» — это самое длинное в мировой литературе описание одного дня — 16 июня 1904 года. Но вот как это написано — совершенно иная история. Джойса не раз упрекали за то, что его очень трудно читать не только среднему читателю, который с жадностью проглатывал романы Диккенса или Толстого. Даже такие литературные мэтры, как Уильям Батлер Йетс, даже Анри Матисс, который собрался иллюстрировать «Улисса», не дочитали роман до конца. На все эти упрёки Джойс отвечал: «Вам трудно читать, а мне было трудно писать». Правда, эта трудность появилась у него не сразу, он постепенно шёл к ней, все усложняя и усложняя пласт слова и пласт звука.
Запрет на публикации Джойса был снят на подходах к перестройке, когда наступило хоть какое-то потепление в нашей литературе, когда наш читатель познакомился со всеми учениками и соратниками Джойса — и с Прустом, и с Кафкой, Дос-Пассосом, когда наш читатель познакомился с «Петербургом» Белого. И здесь уместно вспомнить о некрологе Андрею Белому, который был напечатан в «Известиях» и подписан, в частности, и Пастернаком. В нем было написано, что Белый сделал в русской литературе то, что сделал в англоязычной литературе Джойс. Это справедливо, потому что параллелей между Белым и Джойсом очень много, в частности — соединение высокого поэтического начала и низменного.
Любопытно, что запрещённый, не существовавший полностью по-русски Джойс постоянно присутствовал в литературном обиходе советских писателей. К сожалению, об этом можно судить довольно часто только по устным откликам. Но известно, что Зощенко принимал активное участие в переводе «Улисса», который делал Стенич. Зощенко, с его даром к поэзии низменного, специально подыскивал для Стенича особые слова. Совершенно отчётливо внимательнейшими читателями Джойса были Анна Андреевна Ахматова и Мандельштам. Поэтические триады Мандельштама какими-то странными путями восходят к триадам — только гораздо более многословным — Джойса. Анна Андреевна Ахматова увидела в Джойсе не только великого обновителя слова, но и писателя, интуитивно прозревшего вдали от тоталитарной России драму тоталитаризма для обычного человека — отсюда и её эпиграфы из Джойса.
Особая история — это отношения Джойса и Сергея Эйзенштейна. Не думаю, что многим известен тот факт, что Джеймс Джойс — писатель, возможно, из-за своей слепоты творивший в основном в стихии слов и звуков, — был ещё к тому же и пионером кинематографа. В начале 10-х годов, когда его отношения с ирландскими властями носили ещё пристойный характер, он организовал с помощью европейских меценатов в Дублине первый кинотеатр «Вольта». Кинотеатр, правда, довольно быстро прогорел, но это была уже не вина Джойса: в «Вольте» демонстрировались преимущественно итальянские фильмы, до которых провинциальная ирландская публика не доросла.
Но как бы ни был любопытен этот кинематографический бизнес в судьбе Джойса, все же это не главное в его кинематографической судьбе. «Улисс» показывает даже не слишком искушённому в кинематографических изысках читателю, сколь внутренне был близок Джойс кино и его особой технике. Кстати, одним из первых, кто осознал этот факт, был Сергей Эйзенштейн. Он внимательно изучал принцип «деанекдотизации» жизни в произведениях Джойса, а среди черновиков Эйзенштейна остались проекты сценариев и раскадровок «Дублинцев», «Портрета художника в юности», а главное — «Улисса».
Вообще Джойс был для Эйзенштейна основным образцом в искусстве. Есть некоторые свидетельства, что на эту тему он беседовал со Сталиным. Он предложил сделать фильм «Капитал» на тему «Капитала» Маркса, но в манере Джойса, на что Сталин будто бы ответил: «Это не наша задача». Так что и Сталин слышал о Джойсе. Для Эйзенштейна главное в стилистике Джойса — это психологический ход того, что лежит в основе мысли — бытование внутренней речи. Этой проблемой в это же время занимаются Выготский и Лурия. Поистине необъяснимы превратности литературных влияний: Джойс приходит к нам сначала через психологов.
Эйзенштейн заразил своим интересом к Джойсу и Шкловского — это уже 40-е годы. В дневниках Шкловского есть разбор ранней вещи Толстого «История вчерашнего дня». И, видимо, Шкловский первый обратил внимание на то, что эта толстовская вещь очень близка последнему эпизоду «Улисса» - потоку сознания засыпающей Мэрион Блум. Сам Толстой, насколько известно, не придавал значения этой вещи, она для него была данью его стерновским экспериментам. Но ведь весь Джойс вырастает из Стерна. Есть эта «стерновско-джойсовская» перекличка и в «Севастопольских рассказах», где силен пласт внутреннего монолога. В «Кроткой» Достоевского тоже можно найти нечто общее с передачей внутренней речи у Джойса. Русская литература ощущала необходимость подобной техники, но в силу иных эстетических задач пошла другим путём.
В 50-е и 60-е годы в России формально наступает перерыв интереса к Джойсу. Хотя это тоже, наверное, не совсем верно. У меня есть твёрдое убеждение, которое можно подтвердить текстологическим анализом, что «Святой Колодец», «Трава забвения» Катаева были написаны под влиянием Джойса.
Великий джойсовский прорыв произошёл в начале 80-х, когда журнал «Иностранная литература» напечатал сначала «Портрет художника в юности», переведённый М.П.Богословской-Бобровой в 30-е годы, те есть тогда, когда переводческое объединение трудилось над «Улиссом», а её муж, Сергей Бобров, написал своего «Мальчика», который есть не что иное, как русский парафраз «Улисса». Нужно отдать должное позиции Николая Аркадьевича Анастасьева, который решился напечатать в «Иностранке» полный текст «Улисса». Когда-нибудь об этом будет написано подробно — о спорах, несогласиях, страстях, предательствах, — но это был поступок, который помог соединить распавшуюся цепь времён.
Конечно, Джойс пришёл к нам очень поздно. Не случись всей этой трагедии с Романовичем, а точнее, со всей страной, и закончи «Интернациональная литература» перевод «Улисса» в 30-е годы, наша литературная критика избежала бы очень многих — сейчас кажущихся такими нелепыми — споров: об антисемитизме Джойса, о его враждебном отношении к Советской России. Снова можно повторить: мы читали Джойса, читая Хемингуэя, Фолкнера, Томаса Вулфа, Борхеса, Кортасара, Набокова… Поэтому трудно было ждать от читателя (которой получил «Улисса» сначала в журнальном варианте, а потом — с полувековым запозданием — во многих изданиях самых разных издательств) того эффекта потрясения, который был у читателей Джойса — французских, немецких, польских, — когда эта книга вышла в переводе в их странах. Но такова наша судьба, таков наш драматический опыт. Ведь даже «Зеркало» Тарковского — что есть кинематографический «Улисс» — мы узнали раньше самого «Улисса».
Я вспомнила свой подслушанный ночью разговор, когда в 1979 году начала много общаться с одним из величайших русских переводчиков — Виктором Александровичем Хинкисом. Если считать, что моя детская этимология (Джойс от слова «радость») имеет хоть какую-то основу под собой, то трагическая судьба Хинкиса показала, что это не однокоренные слова. Хинкис мечтал полностью перевести «Улисса», но этому надо было посвятить всю жизнь, а требовалось зарабатывать на хлеб насущный. Когда, заводя разговоры с некоторыми издателями, высоко ценившими его талант, он упоминал о своей мечте, они шарахались как черт от ладана. Наиболее прогрессивные снисходительно говорили: «Но вы сначала переведите, если сможем, то издадим». Договора, естественно, с ним никто не заключал, но за 5 лет он сумел сделать около половины текста. Завершить работу Хинкису не удалось: болезнь, отчаянье, запои, а главное — убеждение, что его текст никогда не будет напечатан в России, укоротили его жизнь. Трудно без боли читать слова его завещания, датированного И сентября 1978 года: «Я, Хинкис Виктор Александрович… находясь в здравом уме и твёрдой памяти, завещаю… все рукописи, машинописные и рукописные, которые прямо или косвенно относятся к роману Джойса "Улисс", а также все книги на русском и иностранных языках, относящиеся к вышеупомянутому роману, Хоружему Сергею Сергеевичу… Доверяю их ему полностью при условии, что он сделает все возможное, дабы мой перевод был завершён любыми средствами и был опубликован в любом из советских издательств. Если это окажется невозможным по тем или иным причинам до 1981 го-да включительно, то уполномочиваю сделать все возможное, дабы упомянутый перевод был опубликован на русском языке в любом другом издательстве, в чем переуступаю С.С.Хоружему своё авторское право». Перевод был завершён Хоружим, но на титуле романа стоят имена двух переводчиков — Хинкиса и Хоружего.
Незадолго до смерти Виктор Александрович был с американской исследовательницей творчества Джойса Эмили Толл у меня дома. Моей маленькой Даше было 3 года. Мы весь вечер с Эмили на кухне говорили о Джойсе и всячески пытались вовлечь в нашу увлекательную беседу Виктора. Он же три часа просидел на ковре с маленькой Дашей, которой принёс в подарок смешную прыгающую зелёную лягушку. Даша смеялась, Виктор учил её называть лягушку Джойсом, и, когда я взмолилась, чтобы он, наконец, принял участие в наших высокоумных джойсовских беседах, он, в очередной раз надавив пружинку, которая помогла лягушке Джойсу подпрыгнуть, без раздражения, но с такой неизбывной грустью глядя на меня, сказал: «Эмили замечательная женщина, но она не понимает наших реалий. Но вы же русская, и вы же знаете, что моё дело — труба».
Возможно, все то, о чем я никогда не говорила вслух, — слезы Елены Владимировны Вержбловской, вернувшейся из Рыбинска, где ей так и не дали проститься с погибшим мужем, вымаранные имена переводчиков в невиннейшем сборнике рассказов «Дублинцы», да и моя собственная перезащита диссертации о Джойсе заставили меня произнести слова, на которые в те годы я вряд ли имела какое-то право: «Если от меня хоть что-то будет зависеть, чтобы дело вашей жизни увидело свет, я обещаю, что выполню этот долг дружбы».
Современному студенту филологического факультета весь этот рассказ может показаться слезливыми излияниями на тему Джойса: томики «Улисса» сейчас можно купить в любом книжном магазине. Я же никогда не забуду, как Николай Аркадьевич Анастасьев позвонил мне и сказал: «Последний эпизод ушёл в печать. Пути назад нет».
И это была поистине минута радости.