Антон ненавидел питерские дожди.
Они шли не как в родной Москве — быстро, злобно, по делу. Питерский дождь был вязким, бесконечным, въедался в одежду, кости, мысли. Превращал город в серую акварель, где размывались границы между небом и землёй, между прошлым и настоящим.
Антон переехал сюда полгода назад. Работа, новая жизнь, попытка начать всё с чистого листа после развода. Он снял квартиру на Васильевском острове — старый дом на Среднем проспекте, высокие потолки, скрипучий паркет, окна во двор-колодец.
И дождь. Бесконечный дождь.
В тот вечер он возвращался поздно. Совещание затянулось, потом пробки на мосту. Антон вышел из машины под ливнем — зонт сдуло ветром через три секунды. Он добежал до подъезда мокрый, злой, уставший.
В кармане зазвонил телефон.
Антон вытащил его — экран залит водой, но номер видно. Незнакомый, питерский.
— Да, — буркнул он, отряхивая куртку.
В трубке тишина. Потом — женский голос, тихий, искажённый помехами:
— Не ходи домой.
— Что? Кто это?
— Не поднимайся в квартиру. Не сегодня. Переночуй где-нибудь. Пожалуйста.
— Вы кто, чёрт возьми?
— Это не важно. Просто не ходи. Дождь сегодня особенный.
Связь оборвалась.
Антон посмотрел на телефон, потом на подъезд.
«Какой-то розыгрыш. Идиоты».
Он поднялся на четвёртый этаж, открыл дверь.
Квартира встретила его тишиной. Привычной, пустой. Антон разделся, повесил мокрую куртку, прошёл на кухню. Поставил чайник.
За окном барабанил дождь.
Антон подошёл к окну, посмотрел во двор. Вода лилась потоками, превращая брусчатку в реку. Фонарь в углу двора мигал, отбрасывая дёргающиеся тени.
И тут он увидел женщину.
Она стояла во дворе. Под дождём. Без зонта, без плаща. Просто стояла и смотрела вверх — прямо на его окно.
Лицо было бледным, волосы прилипли к щекам. Платье — старомодное, тёмное, мокрое.
Антон отпрянул от окна. Сердце ухнуло.
«Кто это? Что она делает?»
Он снова выглянул. Женщина всё ещё стояла. Подняла руку — медленно, будто в замедленной съёмке — и показала на него пальцем.
Потом исчезла.
Просто растворилась в воздухе.
Антон стоял, вцепившись в подоконник. Дыхание сбилось.
«Померещилось. От усталости. Нервы».
Чайник закипел. Он налил чай, сел за стол. Руки дрожали.
Телефон снова зазвонил.
Тот же номер.
— Я же говорила, — женский голос был строже. — Не надо было оставаться.
— Кто вы?! Откуда вы меня знаете?!
— Это неважно. Важно, что дождь уже начался. И он не остановится до утра.
— Какая разница?!
— В такие дожди границы истончаются. Прошлое просачивается в настоящее. И те, кто умер здесь, могут вернуться. Ненадолго. До рассвета.
Антон рассмеялся — резко, истерично.
— Вы больная? Это какой-то бред!
— Посмотри в зеркало в прихожей, — спокойно сказала женщина. — И поймёшь.
Она повесила трубку.
Антон сидел, глядя в телефон. Потом медленно встал. Прошёл в прихожую.
Зеркало висело у двери — старое, в деревянной раме, досталось от прежних хозяев. Антон включил свет, посмотрел на своё отражение.
Обычное. Мокрые волосы, усталое лицо, тёмные круги под глазами.
Ничего странного.
Он уже развернулся, когда заметил.
За его спиной, в глубине зеркала, в коридоре, стояла женщина.
Та самая. Из двора.
Антон рывком обернулся. Коридор пуст.
Посмотрел в зеркало — она всё ещё там. Стояла неподвижно, смотрела на него. Глаза — тёмные, как провалы.
Антон шагнул назад. В зеркале женщина шагнула вперёд.
Он развернулся, рванул в комнату, захлопнул дверь. Прижался спиной к косяку, тяжело дыша.
«Это нереально. Этого не может быть».
В дверь постучали.
Тихо. Три удара.
— Антон, — позвала женщина. Голос глухой, словно из-под воды. — Открой.
— Пошла вон!
— Это моя квартира. Я здесь жила. Я здесь умерла. И я сюда возвращаюсь.
— Я вызову полицию!
— Они не приедут. Не успеют. До рассвета осталось шесть часов. — Пауза. — Открой дверь, Антон. Поговорим.
— Не открою.
— Тогда я войду сама.
Ручка двери начала поворачиваться.
Антон метнулся к окну, распахнул его. Дождь хлестнул в лицо. Вниз смотреть было страшно — четвёртый этаж, мокрый асфальт.
Дверь открылась.
Женщина вошла. Медленно, оставляя за собой мокрые следы. С платья текла вода — слишком много воды, целые потоки.
— Не бойся, — сказала она. — Я не хочу причинить тебе вред.
— Чего ты хочешь?!
— Вспомнить. — Она оглядела комнату. — Здесь стояло пианино. Вот тут, у стены. Я играла каждый вечер. Шопена, Баха, Рахманинова.
— Мне плевать!
— А здесь, у окна, стоял письменный стол. Я писала письма. Брату, в блокаду. Он не дожил до весны. Ни одно письмо не дошло.
Антон прижался к подоконнику. Дождь барабанил за спиной.
— Когда ты умерла?
— В сорок втором. В январе. Голод. — Она подошла ближе. — Я лежала здесь, на полу. Смотрела в потолок и думала: вот и всё. Тридцать два года — и конец.
— Мне жаль. Но это не моя вина!
— Знаю. — Женщина остановилась. — Просто в такие дожди я возвращаюсь. Хожу по комнатам. Вспоминаю. Обычно тут никого нет — люди чувствуют неладное, уходят.
— Мне звонили. Предупреждали.
Она кивнула.
— Это я. Из телефона-автомата на углу. Он старый, ещё работает. В дождь я могу использовать вещи, которые помнят меня.
Антон молчал. Ветер рвал занавески, гнал дождь в комнату.
— Если я уйду… ты исчезнешь?
— Нет. Я останусь до рассвета. Потом растаю. Так каждый раз, когда идёт этот дождь.
— Какой — этот?
— Особенный. Он бывает три-четыре раза в год. Идёт с залива, несёт память. Вымывает прошлое из стен, из камней. В такие ночи Питер становится другим. Старым. — Она повернулась к окну. — Посмотри.
Антон выглянул.
Двор изменился.
Брусчатка стала другой — старше, неровнее. Фонарь горел жёлтым, керосиновым светом. У стены стояли дровяные поленницы. А в окнах напротив не было света — только чёрные провалы.
— Что это? — прошептал Антон.
— Сорок второй год. Моё время. Дождь стирает границы. — Женщина подошла к нему. — Видишь? Там, в третьем окне?
Антон всмотрелся. В окне напротив мелькнула тень — худая, согнутая фигура.
— Это моя соседка, Мария Сергеевна. Она умерла через неделю после меня. — Женщина показала на другое окно. — А там Коля, мальчик с первого этажа. Ему было восемь. Не дожил до девяти.
Голос её не дрожал. Просто констатировал.
Антон почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота.
— Я не хочу этого видеть.
— Закрой окно. Не смотри в зеркала. И жди рассвета. — Женщина отступила. — Я не трону тебя. Просто побуду здесь. Вспомню. А потом уйду.
Антон захлопнул окно. Отошёл в угол, сел на пол.
Женщина прошла в гостиную, села у стены — там, где когда-то стояло пианино.
Провела пальцами по воздуху — и Антон услышал музыку.
Тихую, печальную. Ноктюрн Шопена. Ноты звучали откуда-то издалека, сквозь толщу времени.
Женщина сидела, закрыв глаза, и слушала.
Антон не знал, сколько прошло времени.
Он сидел в углу, обняв колени, смотрел в пол. Не поднимал головы. Не смотрел на женщину.
Музыка играла. Потом смолкла.
Женщина заговорила — тихо, сама с собой.
Рассказывала о брате, о матери, о квартире до войны. О зиме сорок первого, когда выключили отопление. О голоде, который пришёл медленно, но неотвратимо.
Антон слушал. Не хотел, но слушал.
— В последний день я лежала здесь, — сказала она. — Смотрела в окно. Шёл снег. Красивый, белый. Я думала: хорошо, что это зима. Красиво умирать под снег.
Антон сжал кулаки.
— А потом?
— Потом ничего. Темнота. Тишина. Я думала — всё кончено. Но нет. В дождь я возвращаюсь. Снова и снова. Не знаю почему. Может, дом помнит. Может, город не отпускает.
— Ты хочешь уйти?
Женщина помолчала.
— Не знаю. Здесь был мой дом. Моя жизнь. Пусть короткая, но моя. — Она посмотрела на него. — А тебе здесь плохо?
Антон вздрогнул.
— Что?
— Ты живой. У тебя есть время. А ты сидишь в пустой квартире, один, несчастный. Зачем?
— Это… моё личное дело.
— Знаешь, что я поняла после смерти? — Женщина встала. — Что жизнь — это всё, что у нас есть. Каждый день, каждый час. И те, кто тратит её на пустоту… они глупее мёртвых.
Антон молчал.
За окном дождь начал стихать.
Женщина подошла к нему, присела рядом.
— Рассвет скоро. Я уйду. Но ты останешься. И у тебя будет завтра. И послезавтра. — Она протянула руку, коснулась его плеча. Пальцы были холодными, мокрыми. — Не трать это.
Антон поднял голову. Посмотрел ей в глаза — они были не чёрными. Обычными. Серыми. Усталыми.
— Как тебя звали? — спросил он.
— Анна. Анна Львовна.
— Мне жаль, Анна.
Она улыбнулась — грустно, светло.
— Мне тоже.
Когда рассвело, Антон проснулся на полу в гостиной.
Дождь кончился. За окном розовело небо. Двор был обычным — брусчатка, машины, мусорные баки.
Женщины не было. Только мокрые следы на паркете — они медленно высыхали, исчезали.
Антон встал, подошёл к окну. Город просыпался: троллейбусы, прохожие, голуби на карнизах. Питер. Живой.
Он достал телефон, набрал номер.
— Алло? — сонный голос бывшей жены.
— Привет. Это я. Прости, что рано. Я… хотел спросить. Как дела? Как Лёша?
Пауза.
— Антон?
— Да. Я просто… можно я приеду? На выходных? Повидаюсь с сыном?
Ещё одна пауза. Потом — вздох.
— Приезжай.
Дождь в Питере идёт часто. Обычный, серый, въедливый.
Но иногда — три-четыре раза в год — приходит другой. Особенный. Он идёт с залива, несёт память. Вымывает прошлое из камней.
В такие ночи город становится проницаемым. И те, кто умер неправильно, слишком рано, в горе и одиночестве, возвращаются. Ненадолго. До рассвета.
Они ходят по своим квартирам. Вспоминают. Ждут.
Ждут, когда живые поймут то, что они поняли слишком поздно.
Что время — это всё, что у нас есть.
Обязательно подпишитесь на мой канал чтобы не пропустить новые истории