В прошлый раз мы подробно разобрали историю принятия Акта Канзас-Небраска и узнали, какие колоссальные последствия он имел для всей американской политической системы. Но влияние этого документа распространялось далеко за пределы Вашингтона. Принцип народного суверенитета, провозглашенный Стивеном Дугласом, выглядел очень красиво на бумаге, но, в конце концов, не просто привел к слому баланса, с таким трудом выстраиваемого в течение 30 с лишним лет. Он стал причиной кровавой междоусобицы, фактически гражданской войны в миниатюре, в ходе которой несколько сот человек лишились жизни, а еще несколько тысяч - имущества и крыши над головой. Да, дорогие друзья, наконец-то настало время поговорить про Кровавый Канзас, а именно про начало этого судьбоносного противостояния. Но сначала нам необходимо узнать, каким образом эти земли оказались у американцев, и что же происходило там до роковых событий 1854 года.
Земля Южного Ветра
Земли, ставшие в 1854 году федеральными территориями Канзас и Небраска, имеют давнюю историю. Люди впервые появились в этих местах в 7-8 тысячелетии до нашей эры, и к моменту открытия их испанцами в XVI веке там уже жили несколько довольно развитых индейских племен, занимавшихся охотой, скотоводством и земледелием. Европейцев долгое время совершенно не интересовал этот Богом забытый край, и только в 1763 году он стал частью Испанской Луизианы. Как мы помним, в 1803 году Луизиана перешла под контроль Наполеоновской Франции и практически тут же была продана Соединенным Штатам (отсылаем всех интересующихся к нашему циклу про Луизианскую покупку).
С 1812 по 1821 год Канзас и Небраска были частью огромной территории Миссури, но после образования одноименного штата не вошли в его состав, а выделились в отдельный большой регион, известный как Неорганизованная территория. Основными жителями этих земель, как и много сотен лет назад, были разнообразные индейские племена: кочевые шайены и команчи на западе и оседлые осейджи, потаватоми, делавэры и кикапу на востоке. Среди них также был известен народ канза (или кау), который и дал название будущей федеральной территории. На их языке оно означает "Народ южного ветра". Численность коренного населения Канзаса в 1854 году оценивалась примерно в 17 тысяч человек. Для сравнения, белых людей в этом регионе было совсем мало, не более полутора тысяч. В основном это были торговцы и миссионеры, но в это число входил и небольшой контингент военнослужащих, размещенных в форте Ливенуорт, первом постоянном американском поселении на территории Канзаса.
Но почему белые американцы не горели желанием заселять эти, казалось бы, ничейные земли? А все дело в том, что ничейными-то они и не были. Согласно статусу Неорганизованной территории, ее хозяевами признавались индейские племена, и там не должно было быть постоянных белых поселений, кроме армейских фортов. Но после принятия Акта Канзас и Небраска получили статус Организованных территорий, а значит, американцы получили возможность осваивать огромные пространства, лежащие к западу от реки Миссури. Что же касается индейцев, то выбор у них был небогат - или оставаться на своей земле, но при этом "цивилизоваться" и жить по законам США, или уходить на Индейскую территорию, либо дальше не Запад, где их тоже, в общем-то, никто не ждал.
На востоке Канзас граничил со штатом Миссури, который, как мы помним, получил этот статус в 1820 году. Согласно Миссурийскому компромиссу, рабство там было разрешено, и за 30 лет этот институт успел основательно пустить там корни. Известно, что с 1820 по 1860 год количество несвободного чернокожего населения в Миссури выросло с 10222 до 114931 человека, то есть более чем в десять раз! Правда, необходимо отметить, что рабство в Миссури довольно сильно отличалось от того, что существовало на Глубоком Юге, ведь основой сельского хозяйства в этом штате было выращивание отнюдь не хлопка, а конопли и табака. Это означало, что там практически не было крупных плантаций, где трудились бы десятки и сотни невольников. Большинство хозяев владело не более чем четырьмя - пятью рабами, которые были скорее помощниками по хозяйству, нежели говорящим инструментом. Но именно эта особенность сделала этих рабов крайне ценным активом, ведь потеря даже одного из них оказывалась чрезвычайно болезненной для владельца.
Именно по этой причине миссурийцы горячо поддержали Акт Канзас-Небраска, ибо, как сказал сенатор Дэвид Атчисон, если Канзас станет свободной территорией, то "толпы аболиционистов будут угрожать нашей собственности". И как только Акт вступил в силу, жители пограничных округов начали экспансию на запад в надежде, во-первых, застолбить эти земли за собой, а во-вторых - создать на новой территории большинство и объявить рабовладение на ней законным. "Ставки в нашей игре чрезвычайно высоки, - продолжал Атчисон,- нам нужно действовать решительно. Если мы победим, то сможем распространить рабство вплоть до самого Тихого океана. А если проиграем, то потеряем не только Миссури, но и Арканзас, Техас и все территории". Пятнадцать лет назад миссурийцы уже смогли избавиться от непрошеных гостей, когда силой изгнали со своей территории мормонов. Теперь они были готовы повторить такой же трюк и с фрисойлерами с северо-востока. Но у тех были на этот счет свои планы.
Вызов принят
Проиграв весной 1854 года борьбу за Канзас в Конгрессе, противники рабовладения решили взять реванш на месте. Сенатор от Нью-Йорка Уильям Сьюард бросил своим коллегам с Юга открытый вызов, заявив: "Мы вступаем в борьбу за нетронутую землю Канзаса, и путь Бог отдаст победу тому... кто окажется прав". И слова у северян не разошлись с делом. Уже летом того же года известный текстильный магнат Амос Лоуренс, когда-то вполне умеренный виг, а теперь ярый аболиционист, основал Новоанглийскую компанию помощи эмигрантам. Эта организация оказывала финансовую поддержку всем желающим переселиться в Канзас, а также строила для них дома, школы и церкви. С 1854 по 1860 год ее услугами воспользовалось более 3 тысяч человек по всему Северу. В Канзасе даже появился городок Лоуренс, названный в честь основателя компании, который очень быстро стал центром притяжения всех, кто выступал за свободный статус территории. Среди сторонников рабовладения он даже получил прозвище "аболиционистской дыры". Второй базой фрисойлерских сил стал город Топика, и именно там впоследствии будет организовано альтернативное правительство территории Канзаса.
Сразу же оговоримся, что большинство северян, переезжавших на на новое место, отнюдь не были аболиционистами. Их совершенно не интересовала судьба рабов в южных штатах, и они не собирались бороться с рабством там, где оно уже существовало. Но вот расширение его на новые земли, и как следствие, образование там новых рабовладельческих штатов было для них абсолютно неприемлемо. Поэтому в рамках этой главы будет разумно называть их именно фрисойлерами, то есть сторонниками свободной от рабовладения земли (не путать с недолговечной политической партией с таким же названием). Однако для жителей Миссури в данном случае не было никакой разницы - и те, и другие напрямую угрожали их экономическим интересам, ведь если рядом с ними появится свободный штат, то рабы будут охотно бежать туда, не разбирая, кто именно там живет. К тому же, хотя аболиционисты в Канзасе и были в явном меньшинстве, самую активную часть северной переселенческой общины составляли именно они. Южанам нужно было действовать быстро, и уже в конце 1854 года они сделали свой ход.
Осенью в Канзас прибыл первый губернатор этой территории Эндрю Ридер. Казалось, что это удачное назначение - Ридер был уроженцем Пенсильвании, но при этом представлял Демократическую партию и, по идее, должен был сохранять беспристрастность в спорах между двумя соперничающими лагерями. В полном соответствии с доктриной "народного суверенитета", он объявил выборы на должность представителя территории в Конгрессе, которые должны были состояться в ноябре. И тут разгорелся первый из череды бесконечных скандалов, сопровождавших волеизъявление народа в этом далеком краю. Чувствуя, что у них появился отличный шанс захватить инициативу в противостоянии с северянами, Атчисон и его соратники организовали самое настоящее вторжение жителей своего штата на земли соседей. Сотни и тысячи фермеров-миссурийцев пересекали границу с единственной целью - проголосовать за своего кандидата и не дать "проклятым самодовольным янки" установить там свои порядки. И поначалу "бандитам с границы", как назвали их северяне, сопутствовал успех - победу на выборах одержал Джон Уитфилд, активный сторонник рабовладения. В этом ему, безусловно, помогли 1700 голосов миссурийцев, которые комиссия Конгресса впоследствии признала недействительными.
Первый раунд остался за южанами, но впереди уже маячило гораздо более серьезное событие - выборы в местное законодательное собрание. Все-таки делегат территории в Конгрессе - во многом, номинальная фигура - у него нет права голоса, он может лишь участвовать в заседаниях и вносить предложения. А заксобрание уже обладает реальной властью и уполномочено принимать законы и регулировать повседневную жизнь в своей юрисдикции. Поэтому Атчисон сотоварищи подошли к этому делу со всей серьезностью. Соратник сенатора Бенджамин Стрингфеллоу вещал с трибуны в небольшом пограничном городке Сент-Джозеф: "Если кто-то из вас будет замечен хотя бы в отдаленной симпатии к аболиционистам, вы должны найти такого человека и уничтожить его! Если кого-то мучает совесть, то я спешу вам сообщить: пришло время отбросить такие соображения, ведь ваши жизни и ваше имущество в опасности! Вы должны проникнуть в каждый избирательный округ в Канзасе и проголосовать, даже если вам придется для этого воспользоваться ножами и револьверами!".
Сам Атчисон, который ради этого даже покинул Сенат, лично возглавил большой отряд миссурийцев и пересек с ним границу штата. "С нами идет 1100 человек из округа Платт, а если этого не хватит, мы приведем еще пять тысяч и убьем всех чертовых аболиционистов на этой территории!" Расчеты Атчисона оказались довольно точными - последующая комиссия Конгресса объявила недействительными 4908 голосов (из общего числа в 6 тысяч), которые и принесли рабовладельцам победу. Они захватили полный контроль над заксобранием - из 39 депутатов 36 представляли южные интересы. Плантаторы по всем Югу ликовали: "Вперед, южане! Привозите своих рабов и заселяйте территорию! Канзас спасен!", - писала одна газета в те дни.
Губернатор Ридер был в шоке. Он видел, какой фарс творился на избирательных участках, и не собирался пускать это дело на самотек. Несмотря на неоднократные угрозы его жизни со стороны миссурийских бандитов, он отказался утвердить результаты голосования и объявил перевыборы в шести округах, победу в большинстве которых одержали кандидаты-фрисойлеры. Но на первом же заседании в июле 1855 года победителей просто не пустили в зал заксобрания, и места в этом органе заняли те, кто победил в изначальном голосовании. Ридер не сдался и отправился в Вашингтон лично к президенту Пирсу, чтобы убедить того вмешаться и прекратить этот балаган. Но президент находился под слишком сильным влиянием рабовладельческого крыла своей партии, и вместо того, чтобы поддержать губернатора, просто уволил его со своего поста.
По наущению Атчисона он заменил его Уилсоном Шэнноном, поставив тому задачу обеспечить выполнение принятых заксобранием законов. И надо сказать, что эти постановления представляли собой натуральное издевательство не только над всем американским законодательством, но и просто над здравым смыслом. Во-первых, согласно им, теперь за антирабовладельческие высказывания можно было не просто получить приличный штраф, но и отправиться в тюрьму! Похоже, что канзасские депутаты никогда не слышали о Первой поправке к Конституции, гарантирующей свободу слова, или им было попросту на нее наплевать. Во-вторых, за содействие беглым рабам отныне полагалась смертная казнь. Ну и, наконец, в третьих, заксобрание провернуло совсем уж неслыханный юридический трюк, постановив, что проживание на Территории не является обязательным основанием для получения избирательных прав, и таким образом признало все голоса на ноябрьских выборах действительными, причем задним числом. Кто-то сказал, что закон обратной силы не имеет? Только не в Канзасе!
Разумеется, противники рабовладения не собирались сидеть сложа руки и покорно выполнять все распоряжения новых властей. Благодаря деятельности компании Лоуренса и других аболиционистских организаций, к осени 1855 года число мигрантов с Севера значительно превысило рабовладельческое население, и фрисойлеры намеревались воспользоваться этим преимуществом. В октябре они собрались на конвенцию в Топике, где приняли свою территориальную конституцию, запрещающую рабство, и объявили о новых выборах в заксобрание. Естественно, сторонники рабовладения проигнорировали эти решения. К январю 1856 года в Канзасе фактически действовало два правительства: официальное прорабовладельческое в Лекомптоне и неофициальное свободное в Топике, которое, тем не менее, пользовалось поддержкой большинства населения.
Ситуация накалялась. Обе стороны начали в открытую вооружаться и готовились защищать свои интересы и свои убеждения силой. Фрисойлеры и тут имели фору над своими оппонентами- предприниматели из Новой Англии закупили для них новейшие казнозарядные карабины Шарпса, поистине революционное оружие для того времени. Одним из спонсоров в этом деле выступил известный общественный деятель и проповедник Генри Уорд Бичер, родной брат знаменитой Гарриет Бичер-Стоу, автора "Хижины дяди Тома".
Канзас к концу 1855 года окончательно превратился в пороховую бочку, и достаточно было лишь искры, чтобы все полыхнуло. В конце ноября 1855 года прозвучал выстрел, который положил начало судьбоносный событиям, известным как Кровавый Канзас.
Первые выстрелы
На северо-востоке Канзаса, в округе Дуглас (да, названному в честь Стивена Дугласа) находится небольшое местечко Гикори-Пойнт. Неподалеку располагались владения Джейкоба Брэнсона, выходца из Индианы и противника рабства, на которых незаконно поселился некий Франклин Коулмэн, мигрант из Миссури. Брэнсон попытался спровадить непрошеного гостя, но тот стал угрожать ему оружием, и хозяину пришлось отступить. Брэнсон, однако, не смирился с такой наглостью и пригласил на свои земли других поселенцев с Севера, в числе которых был Чарльз Доу из Огайо. 21 ноября 1855 года между Колумэном и Доу возник какой-то конфликт, причины которого установить теперь невозможно. Известно лишь, что Коулмэн достал оружие и застрелил своего обидчика. Разумеется, Брэнсон и его друзья были в ярости. Они быстро сколотили небольшой отряд, выгнали нескольких миссурийцев из окрестных поселений, а дом самого Коулмэна сожгли.
Поначалу казалось, что этот эпизод не стоит и выеденного яйца, ведь такие случаи были отнюдь не редкостью на диком фронтире. Однако тот факт, что фигуранты этого дела принадлежали к разным политическим лагерям, быстро превратил его из обычной уголовщины в событие регионального масштаба. Шериф округа Дуглас Сэмюэль Джонс, назначенный рабовладельческой администрацией, арестовал Брэнсона за порчу чужого имущества и приказал заключить его под стражу. Коулмэн же не понес за убийство никакого наказания, так как шериф признал его действия самообороной. Соседи Брэнсона были разгневаны таким самоуправством властей и приняли решение взять закон в свои руки. Они напали на конвой, везший его в Лекомптон и, угрожая применением силы, освободили своего товарища и спрятали его в Лоуренсе, главной штаб-квартире фрисойлеров в Канзасе.
Разъяренный Джонс доложил губернатору Шэннону, что жители округа подняли "вооруженное восстание", и потребовал от него собрать 3 тысячи человек для поимки Брэнсона и наведения порядка. К Лоуренсу начали стекаться силы сторонников рабовладения, многие из которых, естественно, были гостями из соседнего Миссури. Жители городка в ответ мобилизовали свои силы, призвали на помощь единомышленников из окрестных деревень и начали возводить самые настоящие баррикады и полевые укрепления. Миссурийцы взяли Лоуренс в осаду и перекрыли все выезды из города. Дело шло к масштабному кровопролитию.
6 декабря в окрестностях был убит один из фрисойлеров по имени Томас Барбер, и казалось, что открытого столкновения уже не избежать. Но, к счастью, именно этот инцидент заставил стороны одуматься, и Барбер так и остался единственной жертвой в этом конфликте. 8 числа губернатор Шэннон и предводитель повстанцев Чарльз Робинсон подписали соглашение, согласно которому все обвинения с Брэнсона были сняты, а в ответ жители Лоуренса обязывались в дальнейшем не препятствовать осуществлению правосудия. Губернатор пообещал больше не привлекать к решению проблем Канзаса жителей других штатов, после чего все ополченцы разошлись по домам. На земле Канзаса воцарился хрупкий мир, но долго продлиться ему было не суждено. И сторонники рабовладения, и их оппоненты понимали, что перемирие в Лоуренсе носит лишь временный характер. На территории функционировали два полноценных правительства, каждое из которых отказывало другому в легитимности и утверждало, что именно оно представляет народ Канзаса. Долго так продолжаться не могло.
Миссурийцы активно агитировали жителей других южных штатов присоединиться к их борьбе. Губернатор Атчисон заявил на собрании в Северной Каролине, что "процветание или крах всего Юга зависят от событий в Канзасе". Бенджамин Стрингфеллоу бы уверен, что "Канзас стал ареной битвы между противоборствующими цивилизациями Севера и Юга", и просил братские штаты помочь миссурийцам добровольцами и деньгами.
Однако помощь со стороны собратьев носила, в основном, лишь декларативный характер. Сенатор от Южной Каролины Эндрю Батлер даже прибег к патентованному средству своего штата и угрожал сецессией, если атаки на рабовладение не прекратятся. Но когда дошло до дела, ни он, ни его коллеги и палец о палец не ударили, чтобы поддержать соотечественников. Причина этого была весьма банальной - пока в Канзасе продолжаются беспорядки, обеспечить сохранность своего главного актива - рабов - было невозможно, что сразу же отпугивало потенциальных мигрантов. Как это ни парадоксально, но пока миссурийцы сами не прогонят аболиционистов, остальным южанам делать там было нечего.
В результате, к середине 1856 года переселенцы с Севера значительно превосходили своих конкурентов числом, и разрыв этот лишь увеличивался. Рабовладельцы понимали, что действовать надо активно, иначе рано или поздно их попросту вышвырнут из Канзаса. И с наступлением весны они снова перешли в наступление. Первую скрипку в очередном эпизоде этой борьбы вновь играл шериф Джонс. В апреле он прибыл в Лоуренс с намерением арестовать известного аболициониста Сэмюэля Вуда за незаконную агитацию и участие в деле Брэнсона. Вуд, однако, открыто заявил, что не признает его полномочий и посоветовал ему убираться к черту. На следующий день Джонс прибыл уже в сопровождении небольшого отряда солдат, но жители города не собирались выдавать своего товарища. Не смея трогать представителей федеральной власти, они улучили момент, когда Джонс был один, и открыли по нему огонь. Шериф получен ранение в спину, оказавшееся, впрочем, не слишком серьезным. Джонс быстро поправился, но сам факт покушения на него привел южан в бешенство. Раздались немедленные призывы покончить с "ворами и убийцами с Севера, которые приехали в Канзас с целью лишить честных южан их законных прав". Не желая вовлекать в эту историю регулярную армию, ополченцы-южане решили взять дело в свои руки.
21 мая 1856 года все тот же Джонс во главе отряда из 800 человек и целых пяти орудий вошел в Лоуренс и приступил к методичному разорению города. Его молодчики сожгли несколько домов, разгромили две типографии, выпускавшие аболиционистские издания, и разграбили лавки и магазины, после чего отправились восвояси. Местные жители не оказали им никакого сопротивления, так как помнили о договоренности с губернатором Шэнноном и надеялись, что тот сможет приструнить ретивого подчиненного. Тот, однако, заявил, что раз горожане не признают законное правительство в Лекомптоне, то и помощи от властей им ждать не следует. Параллельно он распорядился арестовать видных противников рабства, в том числе Чарльза Робинсона, бывшего губернатора Ридера и еще одного аболиционистского лидера Джеймса Лейна. Ридеру удалось бежать в Иллинойс, остальные же попали за решетку. Тем не менее, Робинсону перед арестом удалось передать жене письменные доказательства фальсификаций на выборах, и она смогла доставить их в Вашингтон, где эти документы произвели эффект разорвавшейся бомбы.
Вести о разграблении Лоуренса и подлоге на выборах вызвали на Севере настоящее бешенство. Несмотря на то, что во время рейда Джонса никто из жителей не пострадал (единственной жертвой стал один человек из числа нападавших, на которого упал обломок стены во время пожара), северяне были возмущены наглостью рабовладельцев, которые все время вещали о неприкосновенности частной собственности, а сами без тени смущения грабили и уничтожали чужое имущество. Всем, кто еще сомневался, стало окончательно ясно: рабство — прямая угроза правам и свободам не только черных, но и белых людей. Во всех северных штатах проходили стихийные митинги и демонстрации в поддержку свободного Казнаса, на которых участники клеймили южан последними словами, клялись отомстить им за все преступления и собирали средства в помощь своим соотечественникам. Но борьба шла далеко не только на улицах северных городов и в канзасских прериях. Не менее драматичные события происходили и в Вашингтоне, где дело дошло до самого настоящего кровопролития.
Битва в Сенате
Страсти вокруг Канзаса ожидаемо вызвали жаркие столкновения в Конгрессе, причем начались они еще задолго до событий в Лоуренсе. И демократы, и республиканцы представили на рассмотрение законопроекты о принятии Канзаса в Союз на правах штата. Разумеется, первые предполагали, что он будет рабовладельческим, ведь за это выступало официальное правительство в Лекомптоне, а вторые - свободным, согласно конституции, принятой в Топике. И те, и другие в полной мере осознавали, что стоит на кону. "Принятие Канзаса в Союз в качестве рабовладельческого штата является делом нашей чести, - говорил конгрессмен из Южной Каролины Престон Брукс в марте 1856 года. "Судьба Юга решается в Канзасе. Если он станет наемным (т.е. свободным - прим. авт) штатом, то стоимость рабов упадет в Миссури в два раза, и всем будут заправлять аболиционисты", - продолжал он.
Так как Сенат был под контролем демократов, а Палата - республиканцев и их союзников, ни один из законопроектов по Канзасу не имел шанса пройти. Между двумя силами установилось хрупкое равновесие, которое каждая из сторон надеялась нарушить в свою пользу на грядущих президентских выборах. Поэтому огромное значение приобретал фактор общественного мнения, и противники удвоили свои усилия на пропагандистском фронте. И здесь республиканцы оказались в гораздо более выигрышном положении. Поддержка демократами таких откровенно незаконных действий, как подтасовка голосов на выборах и арест политических противников, явно не прибавляло им популярности. А тут еще и случай в Лоуренсе подоспел. Канзас наводнила целая толпа молодых республиканских журналистов, которые не упускали ни единого случая обличить рабовладельческие силы в нарушении прав и свобод граждан и клеймили последними словами демократов с их провалившейся идеей "народного суверенитета". Естественно, в их репортажах хватало неточностей, преувеличений, а то и откровенных манипуляций, но кому было до этого дело. Весь Север охватила буря праведного гнева в отношении южных "бандитов, тиранов и узурпаторов". И, что самое интересное, южане сами плясали под их дудку, продолжая разглагольствовать про необходимость установления рабства в Канзасе любыми методами. Но настоящий подарок северная пропаганда получила 22 мая 1856 года, когда произошло очередное вопиющее событие, причем не где-нибудь, а на самом Капитолийском холме.
Одним из самых горячих противников рабовладения в Конгрессе был сенатор от Массачусетса Чарльз Самнер. Ярый аболиционист и один из первых членов молодой Республиканской партии, Самнер целый месяц готовил речь, посвященную канзасским событиям. Этот монолог под говорящим названием "Преступление против Канзаса" звучал с трибуны Сената целых два дня, 19 и 20 мая, и буквально шокировал всю Америку своими прямыми, бескомпромиссными, а порой и откровенно провокационными формулировками. Самнер, который наслаждался "самой полной и всеобъемлющей речью в своей жизни", совершенно не стеснялся в выражениях. "Кровавые душегубы из Миссури, грязные наемники, являющиеся блевотой (sic!) и отрыжкой низкой и подлой цивилизации, изнасиловали девственную территорию и обрекли ее на позорное существование в рабстве", - неистовствовал он. Аудитория от таких слов ожидаемо погрузилась в шок, но Самнер не успокаивался и продолжал рвать и метать. Особенно досталось его коллеге из Южной Каролины Эндрю Батлеру, который был одним из соавторов Акта Канзас-Небраска и активно выступал за превращение Канзаса в рабовладельческий штат:
"Сенатор от Южной Каролины прочитал много книг о рыцарстве и считает себя благородным господином, обладающим чувством чести и отваги. И конечно, он выбрал себе даму, которой дал обет верности, и которая, хотя и уродлива для других, всегда прекрасна для него; хотя и осквернена в глазах мира, целомудренна в его глазах — я имею в виду его любимую наложницу - Рабство... И как только мы обвиним ее в преступлениях, или попытаемся оградить себя от ее распутства, то этот сенатор будет защищать ее со всем своим пылом и страстью. Неистовство Дон Кихота, защищающего свою Дульсинею Тобосскую, ничто по сравнению с этим!"
В этой речи явно читался намек на ходивший по коридорам Сената слух, что Батлер имеет связи с одной из своих рабынь и более того, нажил от нее двух детей. Но и на этом Самнер не остановился и добавил еще пару ласковых слов про родной штат сенатора, назвав Южную Каролину "позорной родиной имбецилов, которые от любви к рабству окончательно отупели".
Это лишь самые яркие цитаты из двухдневной филиппики Самнера, которая вызвало настоящую бурю возмущения по всей Америке.. Демократы, естественно, тут же окрестили его "беспринципным хамом, дикарем и алкоголиком" и даже республиканцы, хотя и заметили, что он прав по сути, были раздосадованы неслыханной риторикой товарища. Помимо Батлера досталось, естественно и Атчисону, и Дугласу и другим сенаторам, поддержавшим Акт, но именно соратники южнокаролинца были оскорблены сильнее всего. Дуглас вообще отнесся к этой эскападе вполне спокойно, лишь ехидно заметив, что "этот дурак доиграется до того, что его убьет другой такой же дурак". И он оказался весьма недалек от истины.
Более всех негодовал уже упомянутый выше Престон Брукс, который мало того, что был земляком Батлера, так еще и приходился ему родственником, а именно - внучатым племянником. Он даже хотел было вызвать наглого янки на дуэль, но коллега Лоуренс Кит отговорил его от этой идеи. Дуэль - это занятие джентльменов, а Самнер совершенно точно не заслуживает такого звания. Поэтому Брукс решил попросту задать ему хорошую трепку и тем самым отомстить за свою поруганную честь.
Два дня спустя, 22 мая, Брукс и Кит вошли в зал Сената, опустевший после очередного заседания, и приблизились к столу Самнера, где тот занимался бумажной работой. "Ваша речь - это клевета на весь штат Южная Каролина и лично на мистера Батлера, который является моим родственником", - тихим спокойным голосом произнес Брукс. Самнер попытался что-то возразить своему оппоненту, но тот не дал ему произнести и слова. Не дожидаясь, когда сенатор встанет из-за стола, он принялся избивать его своей тростью с золотым набалдашником, нанеся обидчику не менее тридцати ударов, в том числе по голове, что вполне могло привести к смерти потерпевшего. Самнер даже не имел возможности защищаться, так как стол был прибит к полу, и его ноги просто запутались под ним. Позднее он заявил, что практически сразу же потерял сознание и "не видел ни нападавшего, ни кого-либо еще в зале". Всех, кто попытался вмешаться и помочь коллеге, немедленно останавливал Кит, угрожавший присутствующим своим пистолетом. Удовлетворив, наконец, свою жажду мести, южнокаролинец покинул Сенат, оставив Самнера лежать на полу в луже крови, а рядом с ним валялись осколки той самой трости, которая от безумной силы ударов просто разлетелась на куски.
Это уже был не просто политический скандал, это было самое настоящее уголовное преступление. Плантаторы-рабовладельцы в целом, и южнокаролинцы в частности, и так не пользовались на Севере большой любовью, но после этого случая абсолютно все, даже самые умеренные, северные политики и журналисты буквально взорвались праведным гневом в адрес "проклятых варваров". "Окровавленный Самнер" и "Кровавый Канзас" слились в общественном сознании воедино и стали символом южного беззакония и тирании рабовладельческой элиты. Как писала одна газета, "Юг не выносит свободу слова, и он попытается уничтожить ее везде. В Вашингтоне он делает это с помощью избиения, а в Канзасе - с помощью насилия, грабежа и убийств". Никто уже не вспоминал саму речь Самнера и те эпитеты, которыми он наградил своих южных коллег. Даже те, кто не разделял его взглядов, присоединились к его союзникам в борьбе против рабовладельческого беспредела.
На Юге же реакция была прямо противоположной. Брукс в одночасье превратился там в живую легенду, и, хотя некоторые выступили против радикальных методов конгрессмена, их голоса просто потонули в бесконечном хоре дифирамбов, которые южные газеты пели своему новому герою. Газета из Чарльстона с гордостью отмечала, что Брукс "отважно выступил в защиту чести Южной Каролины". С ней было согласно и популярное издание из Ричмонда: "Это деяние было великолепно задумано, еще лучше исполнено и, что самое главное, будет иметь самые благоприятные последствия. Аболиционистская деревенщина совсем отбилась от рук... Они окончательно обнаглели и считают, что могут оскорблять джентльменов!.. Настала пора хорошенько проучить их и показать им их место!" Ветеран Мексиканской войны (и будущий антигерой армии Конфедерации) Брэкстон Брэгг даже предложил Конгрессу объявить Бруксу официальную благодарность. "До этих собак можно достучаться только палкой", - писал он. Сам Брукс хвалился тем, что "все люди на Юге поддерживают его", что и вправду было недалеко от истины. Конгрессмен был буквально завален благодарственными письмами и подарками, главным образом, новыми тростями. На некоторых из них были написаны такие слова, как "Врежь ему еще раз" и "Используй убийственные аргументы".
Восхищение действиями Брукса на Юге вызвала еще больший гнев среди северной общественности. "Более всего меня возмутило даже не само нападение (каким бы ужасным оно ни было), а высказывания южной прессы, то одобрение, с которым отнеслось к этому все южное общество", - писал один бывший виг, а впоследствии республиканец. Многие консервативно настроенные круги Севера теперь понимали, что любой диалог с Югом невозможен, и новая Республиканская партия в одночасье приобрела многие сотни и тысячи сторонников. Как справедливо отметил историк Уильям Джинэпп: "нападение на Самнера стало поворотной точкой в превращении молодой и слабой Республиканской партии в ведущую политическую силу". И действительно, именно это событие и, в особенности, реакция на него, заложили основу для невероятного взлета партии в конце 50-х годов и ее оглушительной победы на выборах в 1860-м.
Как же сложилась судьба основных действующих лиц этой драмы? Брукс по факту избиения, разумеется, предстал перед судом округа Колумбия, но отделался лишь штрафом в 300 долларов. Для того времени это была довольно внушительная сумма (примерно 10500 долларов по сегодняшнему курсу), но, учитывая характер преступления, можно сказать, что суд фактически простил его. В Конгрессе состоялось голосование по вопросу исключения его из Палаты представителей, но сопротивление южных депутатов не позволило набрать необходимые две трети голосов. Брукс, тем не менее, покинул свой пост добровольно, но был тут же переизбран жителями своего округа. Однако возмездие все-таки настигло его, и уже в начале следующего года он умер от острого крупа, так и не успев приступить к обязанностям. Не избежал расплаты и Кит, правда это заняло несколько больше времени. Он также добровольно покинул Палату, также был переизбран и заседал в Конгрессе до самого выхода Южной Каролины из состава Союза. С началом войны он вступил в армию КША, дослужился до звания полковника и погиб в июне 1864 года в Сражении при Колд-Харборе.
Что касается самого Самнера, то он был вынужден пройти долгий курс лечения, и лишь в 1859 смог вернуться к своим обязанностям в Сенате. Несмотря на это, штат Массачусетс в 1857 году переизбрал его в качестве символического жеста, и на протяжении двух лет его место пустовало, служа напоминанием о возмутительных действиях южан. Самнер до конца жизни страдал от сильных головных болей, являвшихся следствием черепномозговой травмы, но продолжал оставаться на своем посту до самой смерти в 1874 году, играя важную роль в американской политике как во время Гражданской войны, так и после нее.
Абсолютно полярная реакция на избиение Самнера может служить еще одним примером глубочайшего раскола в американском обществе, а само нападение на него показало, как далеко был готов зайти Юг в стремлении защитить свои интересы, свою экономику и свой образ жизни. Северяне, видя такую решимость в стане противника, понимали, что им тоже придется бороться до конца. "Неужели дошло до того, - вопрошал в своей статье поэт и журналист Уильям Каллен Брайант, - что мы должны благоговейно трепетать перед нашими южными господами? Неужели с нами можно обращаться как с рабами? А, может мы уже и есть рабы, и они имеют права избить нас, как только будут недовольны нашим поведением?" Ответом на эти вопросы стало решительное "нет!". И если до этого момента северяне в основном ограничивались пассивными протестами, то теперь многие из них призывали к решительным действиям. И у них появился человек, которого не останавливали никакие законы, никакие общественные нормы, никакие политические соображения. Все, что имело для него значение - это Закон Божий, а рабовладение являлось в его глазах прямым нарушением Божественной воли. Это был страшный грех, который можно было искупить только одним способом - кровью.
Но об этом человеке и его деяниях, также о многом другом - в следующей части!