Лёха опаздывал. Снова.
Он влетел в вестибюль «Маяковской» на полусогнутых ногах, проскочил турникет и заорал вслед закрывающимся дверям состава что-то нецензурное. Вагон равнодушно уполз в тоннель, оставив его один на один с пустой платформой.
— Отлично, — выдохнул Лёха и посмотрел на табло. Следующий через четыре минуты. Начальник его убьёт. Это будет уже третий раз за неделю.
Он прислонился к колонне, доставая сигареты, потом вспомнил, где находится, и раздражённо сунул пачку обратно. В метро курить нельзя. В метро вообще ничего нельзя — ни опаздывать, ни дышать спокойно, ни…
Состав появился быстрее, чем обещало табло.
Лёха даже не успел удивиться — двери распахнулись прямо перед ним, и он шагнул внутрь машинально. Вагон был пуст. Совершенно. Ни одного человека. Странно для утра понедельника, но Лёха только обрадовался — сел у окна, откинул голову.
Двери закрылись. Состав тронулся.
И тут он заметил.
Свет. Слишком тёплый, желтоватый, не тот холодный LED, которым оснащали новые вагоны. Лёха поднял глову. Лампочки под потолком были старыми, круглыми, в матовых плафонах. Сиденья — не пластик, а выцветшая ткань с геометрическим узором. Поручни — потемневшая латунь.
«Ретро-поезд какой-то, что ли?» — подумал Лёха, но сердце уже билось быстрее.
Он посмотрел в окно. Тоннель был обычным — чёрным, с редкими вспышками света от технических ниш. Но состав не остановился на «Белорусской». Просто пронёсся мимо, даже не сбавив скорость.
— Эй! — крикнул Лёха, вскакивая. — Эй, стоп!
Никто не ответил. Он дошёл до двери в соседний вагон — заперто. До кабины машиниста — тоже. Лёха задёргал ручку аварийного торможения. Ничего. Рычаг словно приварен.
Поезд мчался дальше.
Паника накатывала медленно, вязко. Лёха вернулся к окну, пытаясь разглядеть хоть что-то в темноте. «Новослободская» мелькнула и исчезла. «Менделеевская» — тоже.
— Какого…
Состав начал замедляться.
Лёха весь подобрался. Впереди замерцал свет станции — ровный, белый, очень яркий. Колёса заскрежетали, вагон плавно остановился. Двери открылись.
Лёха не двинулся с места.
Платформа была пустой. Совершенно пустой — ни людей, ни киосков, ни рекламных щитов. Облицовка — белый мрамор, идеально чистый, сияющий. Своды высокие, украшенные лепниной в стиле ар-деко. Станция была красивой. Незнакомой. И мёртвой.
На путевой стене большими буквами было выведено: КАЛУЖСКАЯ ЗАСТАВА.
Лёхе стало холодно.
Он знал все станции Замоскворецкой линии наизусть. «Калужской заставы» там не было. Никогда не было.
— Выходите, пожалуйста, — раздался женский голос из динамика. Мягкий, вежливый, но с металлическими нотками. — Поезд отправляется в депо.
— Куда я выйду?! — заорал Лёха. — Где я?!
— Выходите, — повторил голос, уже жёстче. — Немедленно.
Двери начали закрываться. Лёха метнулся было к ним, но в последний момент отпрянул — сработал инстинкт. Что-то в этой станции было неправильным. Что-то кричало: «Не выходи. Не смей».
Двери захлопнулись. Состав дёрнулся и поехал дальше.
Лёха рухнул на сиденье, тяжело дыша. Руки тряслись. Он попытался включить телефон — экран мигнул и погас. Разряжен. Хотя утром было 80%.
Тоннель снова поглотил поезд.
Лёха не знал, сколько он ехал. Время словно растянулось, потеряло смысл. Он смотрел в окно, и там, в темноте, иногда мелькали странные вещи. Тени, слишком высокие, чтобы быть людьми. Силуэты платформ, которых не существовало. Однажды он увидел станцию, полную людей — но все они стояли неподвижно, с поднятыми к поезду лицами, и глаза у них были пустыми провалами.
Лёха зажмурился и не открывал глаза, пока состав не остановился снова.
На этот раз станция была другой. Серая, облупившаяся, с потрескавшейся плиткой и выбитыми лампами. Название на стене почти стёрлось, но Лёха разобрал: ОХОТНЫЙ РЯД.
Его станция. Его пересадка.
Сердце забилось с надеждой. Двери открылись — и на платформу вышел человек.
Мужчина лет сорока, в сером плаще, с портфелем. Обычный. Совершенно обычный. Он поднял голову, увидел Лёху в вагоне — и медленно улыбнулся.
У него не было глаз. Только гладкая кожа на месте глазниц.
— Добро пожаловать, — сказал мужчина. — Мы ждали.
Лёха рванулся к противоположным дверям. Они были открыты. Он выскочил на платформу, побежал к переходу — за спиной звучали шаги. Много шагов. Лёха не оглядывался.
Эскалатор работал. Он прыгнул на ступеньки, полетел вверх, перепрыгивая через три-четыре сразу. Наверху был свет. Дневной свет!
Лёха выскочил в вестибюль — и застыл.
Москва за стеклянными дверьми была не его Москвой.
Небо — чёрное, беззвёздное, висело низко, как натянутый брезент. Дома — скрюченные, перекошенные, с окнами, светящимися ядовито-зелёным. Улицы — пустые, залитые туманом, из которого торчали фонари с живым, пульсирующим светом.
— Нет, — прошептал Лёха. — Нет, нет, нет…
— Вы проехали свою станцию, — раздался голос за спиной.
Лёха обернулся. Женщина в форме дежурной. Молодая, красивая. Только глаза — чёрные, целиком чёрные, без белков.
— Теперь вы должны остаться, — сказала она. — Так правила.
— Какие правила?! Я хочу домой!
— Домой нельзя. Вы же вошли в поезд. Теперь вы часть метро.
Лёха попятился. Женщина не двигалась, только смотрела своими жуткими глазами.
— Есть один способ, — вдруг произнесла она. — Один. Вы можете попробовать вернуться. Если сядете в последний состав. Тот, который идёт обратно.
— Когда он приходит?!
— Не знаю. Иногда через час. Иногда через год. Время здесь не такое.
Лёха сглотнул.
— А если я не дождусь?
Женщина улыбнулась. Её зубы были слишком острыми.
— Тогда вы станете одним из нас. Мы все когда-то ждали свой поезд.
Лёха сидел на скамейке уже неизвестно сколько. Телефон был мёртв. Часы на стене показывали 8:47 — и стрелки не двигались.
Он видел, как приходили и уходили составы. Видел, как из них выходили люди — настоящие живые люди, но с каждым разом их становилось меньше. Глаза пустели. Кожа бледнела. Они садились на скамейки и застывали, превращаясь в статуи.
Лёха боялся заснуть. Боялся, что проспит свой поезд. Или что его просто не будет.
А потом он услышал. Звук. Особенный — низкий гул, непохожий на обычный грохот составов. Лёха вскочил.
Из тоннеля выползал поезд. Старый, довоенный, с деревянными вагонами и круглыми окошками. На боку светилась надпись: ДЕПО — КОНЕЧНАЯ.
Двери открылись.
Внутри никого не было. Только старик-машинист высунулся из кабины.
— Садись живо, — бросил он. — Это последний рейс на сто лет.
Лёха не раздумывал. Прыгнул в вагон. Двери захлопнулись, и состав рванул так резко, что Лёха упал.
Свет замигал. Вагон затрясло. За окнами мелькали картины — станции, тоннели, лица, годы, эпохи. Лёха зажмурился и вцепился в поручень.
А когда открыл глаза — стоял на платформе «Маяковской».
Обычной. Живой. С людьми, с объявлениями, с запахом кофе из автомата.
Лёха вышел на улицу. Москва была его Москвой. Серое небо, слякоть, пробки. Прекрасная, живая, настоящая.
Он достал телефон — тот ожил. 8:53. Он опоздал всего на десять минут.
Обязательно подпишитесь на мой канал чтобы не пропустить новые истории