Перехватив поудобнее кольцо, Мауриций двинулся вперёд. Только надежда на помилование заставляла его передвигать обескровленные ноги. В ярком свете прожекторов бетон казался белым, полоса под ногами болезненно сияла. В уши лезло назойливое жужжание, будто огромное облако шершней висело у него над головой, но сколько Мауриций ни вглядывался, разглядеть что-то в плотном до вязкости свете не получалось.
— Стойте, Варда! Шаг назад! — с привычно-усталым раздражением приказал голос и добавил негромко в сторону: — Каждый раз одно и то же! Света им, может, не хватает?
Кто-то хохотнул, послышалась несколько сухих хлопков.
Мауриций растерянно оглянулся. В шаге за ним остался белый круг с щелью посередине.
— Заключённый Варда, вернитесь в круг и вставьте кольцо в прорезь!
— Зачем? — спросил Мауриций.
— Затем, что таков порядок! — отрезал голос.
Мауриций осторожно опустил кольцо в щель. Лязгнул металл. Он дёрнул, но кольцо оказалось заблокировано намертво.
«Если б помилование зависело от него, меня б точно казнили!» — подумал Мауриций, и сразу в голову пришла пугающая мысль: «А вдруг это и есть консул?».
— Гражданин Мауриций Варда! Вы стали причиной гибели разумного существа. Осознаёте свою вину?
Мауриций оставил кольцо в покое и выпрямился. Свет бил сверху, где-то за этой белой пеленой жужжали невидимые осы, негромко переговаривались, покашливали, шуршали бумажками невидимые люди.
— Да, гражданин... — он запнулся.
— Судья, — подсказал ему голос.
— Да, гражданин судья, виновен и готов понести заслуженное наказание.
— Неплохо держится, — сказал мужской голос.
— Такой хорошенький! — умилился женский голос.
— Хочешь к нему? Гриппа, лучше меня не зли!
— Граждане, тут не место для семейных сцен! — возмутился кто-то.
— Что ж, пусть решится ваша судьба, Мауриций Варда, — сказал судья. — Консул Республики Эквиций Гней Домиций Венатор!
Резко погас свет. Прямо над головой послышался сдавленный шёпот судьи: "О боги! Гриппа! Ну не здесь же!". Прошла минута, другая. Постепенно глаза привыкли к темноте, из сплошной черноты проступила кольцевая галерея, заполненная стоящими людьми, и кольцо дронов, висящее перед ними, а за плечами Мауриция, на высоте футов пятнадцати, балкон. Даже по лицам, подсвеченным золотисто-пурпурным сиянием, был виден их статус. Узнал Мауриций и судью. Впереди загорелся большой экран с золотым орлом на пурпурном фоне. Лица резко побелели, и судья сказал: "Доброе утро, гражданин консул".
Мужчина в мятом спортивном костюме угрюмо посмотрел в камеру. Мауриций не сразу узнал консула Эквиция, так сильно он отличался от обычной картинки на экране.
— Гражданин Республики Эквиций Мауриций Варда восемнадцатого августа на шоссе-дублёре между...
Договорить судья не успел. Закатив глаза, консул ударил по какой-то кнопке, экран погас, на нём появилось изображение руки с опущенным вниз большим пальцем.
— Э-эм... Спасибо, гражданин консул! — сказал судья. — Что ж, пусть свершится правосудие.
— Подождите! — закричал Мауриций. — Как?! Почему? Он же даже не выслушал! Он даже не глянул в мою сторону!
— Приговорённый Варда, не устраивайте сцен! Вы сами видели — в помиловании отказано.
— Стойте, так нельзя! Какое же это правосудие?! За что вы меня хотите убить? Эта собака сама выскочила мне под колёса!
Мауриций вглядывался в лица стоящих на балконе, но на таком расстоянии они казались мёртвыми масками. Несколько дронов, висевших вдоль галереи, нырнули вниз. Один завис прямо перед ним. Руку на экране сменило растерянное лицо Мауриция.
— Варда, вы же взрослый человек, должны понимать, что ваши выкрики ничего не изменят, — сказал судья.
— Квинт, ты не взял воды? — промурлыкала красивая романка, прижавшаяся к его боку.
— Ты не просила, Гриппа, — раздражённо ответил он.
— А сам догадаться не мог? — Гриппа надула губы.
— Это ненадолго, не засохнешь!
— Ну Квинт...
— Гражданин судья, я тут! Вы про меня не забыли?
Мауриций помахал рукой. На него снова волной накатило чувство свободы, как в те минуты этим утром, когда охранник ждал его за дверью камеры. Он был свободнее всех этих разодетых романов наверху — у них впереди неизвестность, а ему известно всё. Что бы он ни сказал и что бы ни сделал, ничего не изменится, а им надо думать о своих словах и поступках. Жаль, свобода его была заключена в круге футов четырёх в диаметре — на сколько хватало цепи.
Дроны включили фары, лицо Мауриция заполнило экран, засияли золотистым свечением густые кудри, солнечный отблеск лёг на бетон, подсветил трибуны. Под экраном, в контрастной тени, угадывались массивные ворота, похожие на гермозатвор суба. Белая полоса ныряла под них.
— Гражданин судья, вам нравится убивать невиновных?
Судья повернулся к кому-то сзади:
— Советник, у вас дело Варды в руках? Посмотрите, пожалуйста, не было ли у убитого травматической ампутации языка?
На балконе загорелся огонёк, осветил лицо Александридуса, зашуршали бумаги, рядом возникли и исчезли несколько любопытных лиц.
— Н-нет, гражданин судья, — услышал Мауриций испуганный голос Александридуса.
— Значит не будем изобретать колесницу. Офицер, заклейте приговорённому рот.
Застучали тяжёлые шаги по ступеням, чьи-то крепкие руки сжали голову Мауриция, треснула, разрываясь, липкая лента.
— Хотите что-то сказать перед тем, как замолчите навсегда? — спросил судья.
— Да! — выкрикнул Мауриций.
— Говорите, Варда, только коротко.
— Я Маврикий Вардас!
***
В Германике, в инсуле восемнадцать-дзета, на тридцать втором её этаже не продохнуть. В круглом зале, где стены утыканы люками капсул в три ряда, столпились эллины. Они сгрудились перед старой панелью с круглым пятном от резиновой пули. На весь экран, крупным планом — лицо молодого парня. Золотистые кудрявые волосы слиплись, на кончике носа висит капля пота, губы дрожат. Он смотрит в камеру, пурпурный отблеск красит его кожу в бронзу, темнит голубые глаза.
— Я Маврикий Вардас! — говорит он, и комната взрывается.
Что их так обрадовало — Аид не разберёт, но элины больше не могут стоять на месте. Пара рук стучит по столу, отбивая ритм быстрей, чем надо, но медленней сейчас не выйдет. Смуглые пальцы хватают смуглые плечи, смуглые ноги бьют носками в пол, кружится цепочка эллинов по круглой площадке в древнем боевом танце кассапико[1].
Грузный эллин, обречённо и радостно вздыхая, тащит из своей капсулы картонную коробку, достаёт тарелки. Завтра их заказчику везти, но пусть в Тартар[2] катится, сейчас нужнее. "Эллада!" — ревут в голос все, когда он водружает стопку на колено. Цепь замкнулась в неровное кольцо — где-то двойное, где-то тройное — очень тесно. Льётся со смуглых тел пот, пятнает пол, тарабанит барабанщик по столу, толстяк тарелки колотит на колене, стопкой, одну за одной[3], под хриплые крики. Ударная тарелка у эллина зажата в пальцах, на них широкие незагорелые полоски от перстней, и губа, презрительно надутая, поджалась, и в глазах больше нет того высокомерия, с каким он шёл за служащим аэропорта в день прилёта в Аугусту — только серые белки и лопнувшие капилляры.
"Свобода или смерть!" — орут десятки глоток, как только разлетается об пол последняя тарелка, этот клич несётся, стихая, по этажам через вентиляционные трубы и шахты лифтов, и османы гуськом, роняя тапки, бегут по решётчатым переходам в другую инсулу, где нет беспокойных эллинов, на всякий случай.
***
— Это очень ценная для всех нас информация, — сказал судья. — Заклеивайте!
— Насколько я помню детали дела, у убитого не был заклеен рот... пасть.
— Прокурор, оставьте это крючкотворство! Мы руководствуемся в первую очередь духом, а не буквой закона. Советник Александридус, вы хорошо себя чувствуете? Бледный, аж светитесь.
— Я в полном порядке, гражданин судья, просто тут очень душно.
— У кого есть вода? Дайте попить советнику.
— Я ж говорила, Квинт!
— Гриппа, угомонись, добром прошу!
***
— Потрясающе! — восклицает бывший патрон Мауриция.
Он протягивает бокал с вином молодому светловолосому юноше. Юноша бледен и смущён, он сидит на самом краешке огромного кожаного дивана.
— Берите, Даго, — подбадривает патрон подчинённого. — Это прекрасное вино с вашей родины — с юга Галлии[4].
Даго берёт вино, и держит бокал осторожно, за ножку, не решаясь коснуться губами. Он не сводит глаз с лица, заполнившего весь экран перед ним. Лицо смутно знакомо. Кажется, Даго несколько раз ездил с этим парнем в лифте. Картинка очень чёткая: видны мельчайшие бисеринки пота слипшиеся брови, даже крошечная оспинка на скуле под правым глазом, даже отпечаток грязного пальца на сантехническом скотче, которым заклеен его рот.
— Как вам это нравится, Даго? "Я Маврикий Вардас"! Какая чёрная неблагодарность!
— Это бумаги, которые вы просили... — Даго робко протягивает патрону папку.
— Да положите их на столик, потом, всё потом! Посмотрите на это лицо, Даго! Какой печальный конец! А я ведь всё для него сделал! Я дал ему жильё, выплачивал премии, даже подал прошение на досрочное получение гражданства! Он так мечтал стать гражданином! И что в итоге? "Маврикий Вардас"! Маврикий! Вардас! — повторил патрон, рукой отчёркивая каждое слово. Он упал на диван, вино выплеснулось на кожаную обивку. — Эллин может уехать из Эллады, но Эллада эллина никогда не покинет, — сказал он с горечью. — Хорошо, что вы галл, Даго. Я верю в галлов. Галлы умнее, культурнее, ближе к нам, романам. Будьте умнее Вардаса, Даго, и недолго пробудете перегрином.
Последние слова отдаются эхом в ушах, Даго пытается справиться с волнением, но его грудь слишком сильно раздувается под тонкой тканью. Лицо на экране расплывается, Даго слышит тихий шелест золотых перьев, под ноги падает пурпурная тень — это орёл Эквиция расправляет крылья над его головой.
***
В темноте под экраном лязгнул металл, шумно выдохнула пневматика. Дрон слепил глаза, и что там происходит за его угловатым корпусом —не разглядеть. Маврикий отвернулся, посмотрел наверх, на нависающий над ним балкон, там стояли романы, тесно, плечом к плечу. Подавшись вперёд, они крепко сжимали поручень. Они, жадно раскрыв глаза, нависли над краем, всматривались, стараясь не упустить ни одного фотона, запомнить навсегда эту сцену: на круглой арене, залитой золотистым отражённым светом, маленький человечек в оранжевой робе, прикованный к кольцу. Те, кто не смог пробиться к ограждению, тянули шеи во втором ряду. Александридуса среди них не было.
В памяти всплыло ещё одно почти стёртое воспоминание: маленький Маврикий — в афинском зоопарке, перед толстым стеклом, а за ним — стая степных волков. Звери стоят, нетерпеливо переминаясь, роняют слюну с вываленных языков на рыжий песок. "Мама! Собачки мне улыбаются!" — кричит Маврикий и кладёт ладошку на стекло, и сразу несколько носов утыкаются с той стороны, жадно стучат клыками по преграде. "Они не улыбаются, мой малыш, они хотят тебя съесть," — говорит Хлоя Вардас.
Глаза богатых и благополучных романов, собравшихся здесь, таращатся от голода, их голод острее, чем у давно не кормленных степных волков в афинском вольере. От него пальцы до судороги вцепляются в поручень — чтобы была опора, когда ослабнут колени, как только голод будет утолён. Помилования не могло быть не потому, что оно противоречит системе правосудия Эквиция, а потому что не кормить хищников опасно.
Снова лязгнул металл под экраном, но разглядеть, что там, за провалом между створками гермозатвора, Маврикий по-прежнему не мог. В темноте коротко рыкнуло, и Маврикий подумал, что его растерзают львы, значит, смерть будет мучительной и долгой, и даже облегчить боль криком из-за проклятого скотча он не сможет.
***
На экранах пассажиров в субах Аугусты, Рима, Лютеции[5], Лондры[6], Помпеи, Александрии, Антиохии, Вавилона, Иршалаима[7], на гигантских панелях городских площадей, на телевизорах в комнатах роскошных вилл и общих залах капсульных инсул для бедноты — везде Мауриций Варда.
В пятом классе школы при сенате Лукреция Севера всматривается в лица детей, они ничего не замечают, они смотрят только на экран. В глазах её учеников есть жадность, высокомерие, ожидание, презрение, нет только страха, и Лукреция одобрительно улыбается — она хороший учитель.
***
В уютной студии с видом на башни Базилеи, в кресле перед телевизором сидит Левий Игнаций. Он небрит и всклокочен, под ногами валяется бутылка из-под креплёного фалернского[8] — адское пойло, быка свалит, но Левий вскрывает вторую, хлещет спиртуозную масляную жидкость прямо из горлышка, давится, вытирает ладонью лицо.
"Дурак! Дурак! Дурак!" — стонет он и молотит кулаком по колену. Перед ним — телевизор, там — крупно, на весь экран, лицо его соседа с заклеенным ртом. За окном зависает дрон.
"Что?" — кричит Левий дрону. — "Я дома! Я ничего не нарушаю! Дома можно!"
Слёзы градом катятся по небритым щекам, Левий запрокидывает голову, моргает, сбрасывая крупные капли.
"Слёзы — потому что насморк у меня!" — всхлипывает он, — "Насморк! Аллергический!", и дрон вызывает терапевта на дом к гражданину Эквиция Левию Игнацию.
***
Окончательная ясность наступила, теперь жизнь стала прямой и идеально белой линией от босых ног Маврикия до обрубленной морды грузовика, и осталось её всего полстадия[9], чуть больше сотни шагов. Взревел мотор, зажужжали лопастями дроны, разлетаясь подальше. Свет двух мощных фар ударил в глаза Маврикию. Прикрыв глаза ладонью, он накрутил трос на руку, насколько хватило длины. Потянул медленно, дёрнул с оттяжкой, дёрнул сильнее, до крови — никакого толку, кольцо намертво зажато в щели.
Грузовик сдал назад, будто присел на задние ноги носорог перед тем, как ринуться в атаку. Маврикий кинулся в одну сторону, в другую — цепь не пускала его дальше пары футов. Шанса увернуться от грузовика не было.
Картинка на экране сменилась, теперь Маврикий увидел себя на расстоянии, в конце прямой белой линии, с перекошенным от ужаса лицом, дёргающего цепь, мечущегося на привязи. Гул разложился, Маврикий услышал всё: рёв разогревающегося двигателя, дробный рокот электромоторов дронов, тяжёлое дыхание сотен людей в этом зале и миллионов за его пределами. Он отпустил трос.
Взвизгнули шины, и грузовик сорвался с места. Маврикий опустился на колени, упёрся руками в бетон. В этой позе не было покорности: так израненный бык, загнанный в угол, выставив рога встречает смерть. Маврикий исподлобья, не жмурясь, смотрел на увеличивающиеся ослепительно-белые круги, мышцы напряглись до каменной твёрдости.
Оранжевый человечек на экране, залитый светом фар, стремительно приближался.
***
В номере дорогого отеля на виа Юстиниана перед большим телевизором сидит Хлоя Вардас. Маркос накрыл её руку своей.
— Смотри чуть выше экрана, — едва шевеля губами говорит он.
Хлоя смотрит. За окном проносятся расплывшиеся тени, ниже — оранжевое пятно, текущее и разбухающее, на которое Хлоя посмотреть не смогла бы даже если б её сжигали заживо. Дроны снуют над улицами Аугусты, зависют перед окнами, поддерживая порядок в Республике Эквиций. До перегринов в номере одной из городских гостиниц им дела нет.
***
Сильный жар опалил лицо Маврикия, взбил и высушил его волосы — в нём был раскалённый металл и горячая смазка. Маврикий не выдержал, выставив лоб он кинулся вперёд, забыв про сковывающую лодыжки цепь. Сухая трава впилась в стопы, твёрдая земля гулко стукнула по пяткам, Маврикий помчался навстречу жару. Бетон волнился, топорщился пустым овсом, низким и очень близким, Маврикий на бегу касался кончиками пальцев колких колосков, солнце окатывало жаром, кругом — жёлтые иссушенные холмы, древние камни, далёкий лес впереди, и что-то большое, чёрное, спешит к нему, увеличивается, но солнце слепит, и Маврикий просто бежит вперед, нахмурив лоб. Он хочет протаранить это чёрное пятно, сбить его с ног и бежать дальше, на свободу, без сковывающих цепей, подальше от всех жадных и голодных глаз, которых оказалось так много вокруг. Он вбегает в тень и врезается головой в мягкое чёрное сукно, в твёрдые кости. Крепкие руки подхватывают его подмышки, поднимают к хитрым, смеющимся глазам на сморщенном лице.
— Ну куда ж ты спешишь, Мавраки? — с притворной строгостью говорит дед. — Всё б тебе бегать!
Маврикий обхватывает руками шею, прижимается к жёсткому капюшону, исписанному загадочными письменами, гладит пухлой ладошкой белую рыбку с какими-то крестиками, палочками, кружочками.
— Голову ударил, больно, — жалуется он.
— Сейчас дуну и пройдёт, — смеётся дед.
Маврикий отрывается от его шеи, чтобы получить целебное дуновение. Позади, вдали, на гребне холма, — Хлоя и Маркос. Его брат, Маркос, стоит на своих ногах, ещё худой, с широкими, но угловатыми плечами. Маврикий тянет к ним руку, но дед молча прижимает его к себе и идёт своим широким цапельным шагом к лесу.
***
Экран погас, загорелся свет. Дроны ровными рядами потянулись в открытые ворота. На арену выбежали служащие в белых защитных костюмах, раскатали шланги.
"Я не дотерплю до дома, — подкатив глаза, пробормотала в ухо судье Гриппа. — Пойдём скорей в машину..."
Судья приобнял её и повёл сквозь толпу людей с блестящими и мутными глазами. У выхода с галереи он наткнулся на Александридуса. Советник сидел на полу, раскрытая папка с делом Варды валялась рядом.
— Исторический документ, а вы так небрежно... — покачал головой судья, собрал выпавшие листки и сунул дело Александридусу в руки. — "Казус Варды"! И всё благодаря вам! Гордитесь, советник.
— Эллин, что с него взять, — шепнул он Гриппе, спускаясь по лестнице в гараж.
[1] Самый греческий танец сиртаки на самом деле был придуман для фильма «Грек Зорба», но в его основу легли настоящие греческие народные танцы, как хасапико (современное название кассапико)
[2] Тартар — царство Аида, подземный мир
[3] Одна из странных греческих праздничных традиций — бить тарелки, видимо, показывает широту души
[4] Галлия — современная Франция
[5] Париж
[6] Лондон
[7] Иерусалим
[8] Фалернское — сорт вина
[9] Меньше ста метров
Конец