Разговор о «лубянском месте» — это лишь верхушка айсберга. Есть и другие важнейшие пласты: символический, политико-технологический, урбанистический и международный.
Не место, а «триггер». Лубянская площадь — не просто площадь, а символ. Установка любого памятника здесь — не акт благоустройства, а заявление о легитимности определенной исторической линии. Дзержинский — это нарратив о безопасности и революционной преемственности от 1917 года. Иван Грозный — нарратив о сильной самодержавной власти, расширении границ и «собирании земель». Иван III — более «чистый» и менее спорный нарратив о государствообразовании как таковом, попытка уйти от острых углов в «истоки».
Предложение фонтана — это не просто компромисс. Это отказ от монументальной пропаганды в принципе на этом месте. Фонтан символизирует «обнуление» истории, возврат к доидеологическому, утилитарному и эстетическому началу городской среды. Это популярная в мировой практике стратегия работы с травматичным наследием, когда сложное место превращают в нейтральное.
Само существование публичной дискуссии «кого поставить?» — это инструмент. Она отвлекает внимание от более фундаментального вопроса: «А нужно ли здесь вообще ставить новый идеологический символ?». Общество погружается в спор о фигурах, соглашаясь с самой презумпцией необходимости нового памятника.
Подобные инициативы часто являются «зондирующими шарами». По реакции медиа, экспертов и соцсетей власть может оценить, какой исторический нарратив вызывает наибольший отклик или наименьшее сопротивление.
Установка памятника монарху в центре Москвы, рядом с бывшей штаб-квартирой КГБ, — это мощный жест. Он визуально и символически «перезаписывает» советский период, встраивая его в более длинную царскую историю, делая его как бы эпизодом, а не основополагающей эрой.
Установка памятника в таком месте — сложный бюрократический процесс, требующий согласований с Москомархитектурой, департаментом культурного наследия, общественными палатами. Кто является реальным заказчиком и лоббистом инициативы? Это ключевой вопрос.
Будет ли открытый конкурс на лучший проект? Или эскиз будет выбран закрыто? Художественный язык памятника (торжественный, грозный, умиротворенный) заранее задаст тон его восприятию.
Как новый монумент впишется в пешеходный поток, вид из окон, общий ансамбль площади? Не станет ли он визуальной помехой? Эти «скучные» вопросы часто важнее идеологических баталий, но их игнорируют.
Установка памятника Ивану III или IV будет прочитана на Западе не как внутреннее дело России, а как жест «поворота к имперскому прошлому». Особенно чувствительной будет реакция бывших советских республик и стран Восточной Европы, для которых фигура Ивана Грозного связана с нарративом экспансии.
Россия — не единственная страна, пересматривающая памятники. В США и Европе идет волна сноса памятников рабовладельцам и колонизаторам. В России процесс обратный — не снос, а установка или возвращение фигур, олицетворяющих централизованную, сильную, экспансионистскую власть. Это два встречных тренда в глобальной «войне памятников».
Мировой опыт предлагает решения вроде установки не одной фигуры, а арт-объекта, отражающего множественность истории этого места (упоминание и о царях, и о советском периоде, и о жертвах). Более сдержанный вариант — не монументальная скульптура, а информационный стенд, объясняющий сложную историю площади.
Самый радикальный и глубокий жест — сохранить место пустым, признав, что его символическая нагрузка слишком велика для любого нового образа. Пустота может быть самым мощным памятником — памятником несводимости истории к одной фигуре.
За дискуссией «дед или внук?» скрывается не выбор личности, а битва за контроль над главным историческим нарративом страны и ее визуальным языком. Это вопрос о том, какая версия прошлого должна доминировать в публичном пространстве, чтобы легитимировать определенные ценности в настоящем. Упущенные аспекты — процедурные, урбанистические, сравнительные — как раз и показывают, насколько эта битва технологична и многомерна, выходя далеко за рамки простого вопроса «кого поставить на пьедестал?».