— Ты не знаешь, во что полезла, девочка, — сказал тот самый голос, от которого у Веры перехватило горло. — Но теперь поздно отказываться.
Вера стояла посреди чужой кухни и думала: как всё дошло до этого?
Она закрыла глаза. И вспомнила.
Всё началось с того, как Геннадий Олегович — а попросту Геня — сказал ей однажды вечером, что его мать хочет познакомиться.
— Она волнуется, — объяснил он, потягивая чай. — Ну, ты понимаешь. Единственный сын, молодая жена. Ей просто нужно убедиться, что всё нормально.
Вера кивнула. Она была готова. Даже волновалась больше, чем нужно: купила новое платье, испечёла торт, которым когда-то завоевала сердце Гени на первом свидании.
Нина Степановна — мать Гени — оказалась невысокой женщиной с цепким взглядом и правильно сложенными руками на столе. Она поблагодарила за торт, попробовала кусочек и сказала:
— Сладкое я не очень жалую, но спасибо, что постарались.
Вера улыбнулась и не придала этому значения.
Большого значения не придала она и тому, что Нина Степановна весь вечер смотрела не на неё, а на Геню. И не просто смотрела — наблюдала. Как будто решала для себя какую-то задачу, которая не давалась.
Геня не замечал. Он был счастлив, болтал про работу, про новый проект, и Вера видела, как его лицо светится. Впервые за долгое время он выглядел таким раскованным.
Потом Нина Степановна уехала, и Геня просто обнял Веру:
— Видишь? Всё хорошо. Она тебя принимает.
Вера улыбнулась ему в плечо и вздохнула с облегчением.
Подруга Гени — Людмила — появилась в их жизни через месяц после знакомства со свекровью.
Людмилу Веру никто не просил появиться. Она просто была. Сначала позвонила Гене, сказала, что переезжает в их город на время, снимает квартиру неподалёку.
— Старая подруга семьи, — пояснил Геня с улыбкой. — Мама ещё с ней дружит. Просто зайти заехала, проговорили полчаса, ничего особенного.
Людмила была из тех женщин, которые умеют понравиться с первого взгляда. Светливолосая, подвижная, с лёгкой улыбкой и быстрым голосом. Она принесла цветы — Гене, а не Вере — и целый пакет фруктов.
— Геньку знаю с детства, — сказала она, обнявшись с ним как со старым другом. — Тётя Нина мне про него так много рассказывала! Просто захотела увидеть, как он устроился.
Вера стояла в дверях кухни и улыбалась. Людмила повернулась к ней, протянула руку:
— А вы — Вера? Геня говорил. Очень рада познакомиться.
Что-то в этом разговоре показалось Вере странным. Не слова, не жесты — что-то другое. Неуловимое. Людмила смотрела на Геню так, как смотрит человек, который давно знает, чего хочет. И уже, возможно, начал получать.
Но Вера отмахнулась. Она доверяла Гене. И не собиралась быть той женой, которая подозревает мужа без причины.
Нина Степановна позвонила через неделю.
— Вера, дорогочка, — голос был мягким, почти ласковым. — Как вы себя чувствуете? Генечка говорил, вы немного не в своей тарелке на новом месте. Я поняла так, что хотели бы поговорить с кем-то из знакомых. Людмилочка же рядом теперь, если что — обращайтесь. Она из своих.
— Спасибо, Нина Степановна, — ответила Вера. — Всё нормально, просто пора адаптации.
— Ну конечно, конечно, — та согласилась слишком быстро. — Ничего, привыкнете. Людмилочка поможет.
Вера повесила трубку и задумалась. Людмила нужна была ей как рыбе зонт. Но как отказать свекрови, которая преподносит это как заботу?
Людмила приходила в гости всё чаще. Сначала раз в неделю, потом дважды, потом почти каждый день.
Она приносила готовую еду — «я как раз слишком много сварила, не выбрасывать же». Она приносила новости — «слышала кракракраем уха, что твой шеф на тебя зол». Она приносила собой лёгкость и улыбки, и Вера ловила себя на том, что она и не сопротивляется.
А Людмила тем временем всё больше времени проводила рядом с Геннадиим Олегович. Когда тот приходил домой, Людмила оказывалась уже за столом. Она шутила, он смеялся. Она рассказывала что-то из прошлого, он кивал с ностальгией.
— Она забавная, — сказал однажды Геня. — Почему-то мне казалось, что вы не поладите.
Вера промолчала. Поладить они, наверное, и правда не могли. Но Вера была из тех людей, кто не показывает своих тревог вслух. Она просто носила их внутри, как камни в карманах.
Однажды вечером Геня пришёл домой раздражительный.
— Что случилось? — спросила Вера.
— Ничего, — отрезал он. — Просто устал.
Он сел за стол, поковырял еду и отодвинул тарелку.
— Геня…
— Вера, пожалуйста, — поднял он голову. В его глазах было что-то такое, что она не сразу распознала. — Не сегодня.
Она отступила. Потом долго лежала в темноте и слушала его дыхание рядом.
На следующее утро пришло сообщение от Нины Степановны:
«Sonечка, позвони мне когда можешь. Есть разговор».
Вера вздрогнула. Нина Степановна никогда не писала ей напрямую. Только через Геню.
Она позвонила. Нина Степановна говорила тихо и размеренно, как человек, который подготовил каждое слово:
— Вера, мне тут стало известно кое-что. Людмилочка рассказывала мне о вашем семейном быте. Она переживает за вас. И за Генечку. Говорит, вы не слишком… как бы сказать… загружаете домашними делами мужа?
— Простите? — Вера не сразу поняла.
— Ну, я имею в виду — Генечка и так на работе целый день, а ему ещё дома расслабиться нужно. Людмилочка говорит, вы просите его помогать с ремонтом, с покупками. Может, стоит пересмотреть расклад? Всё-таки он — кормилец семьи.
Вера побледнела. Людмила передавала им каждый разговор? Каждую просьбу? И преподносила это свекрови так, будто Вера сидит на шее у мужа?
— Нина Степановна, я не думаю, что…
— Ну, ты подумай, дорочка, — мягко перебила та. — Просто подумай.
Вера опустила трубку и долго стояла, глядя в окно.
Она попыталась поговорить с Людмилой в тот же день. Позвонила и попросила встретиться — просто посидеть в кафе.
Людмила согласилась мгновенно, пришла с цветами и улыбкой:
— Как хорошо, что ты позвонила! Давно хотела поболтать без мужчин.
Вера зажала пальцами кружку с кофе и начала аккуратно:
— Людмила, ты разговаривала с Ниной Степановной обо мне?
Людмила моргнула. Потом улыбнулась шире:
— Она же мама Гени, Вера. Она просто беспокоится о вас обоих. Я иногда говорю ей, что видел— видела у тебя на глазах усталость. Она же мать, понимаешь?
— Ты сказала ей, что я прошу Геню помогать дома?
— Ну а разве нет? — Людмила развела руками с такой естественностью, что Вера на секунду усомнилась в себе. — Вера, это же нормально — попросить мужа помочь. Но Нина Степановна, она из другого поколения. Ей кажется, что это перегрузка для Гени. Вот я и… Ну, я же просто хотела как лучше!
— Не надо, — сказала Вера тихо, но твёрдо. — Не надо передавать то, что происходит у нас дома. Мне неприятно.
Людмила наклонила голову набок. Улыбнулась нежно, как улыбается матерь, объясняющая ребёнку простую вещь:
— Хорошо, Vera. Больше не буду.
Вера поняла в тот момент, что вот эта улыбка — и есть то самое неуловимое, что она чувствовала с самого начала. Людмила улыбалась так, как улыбается человек, который уже получил то, что хотел. Просто не ты, Вера, — не заметила.
Дни тянулись. Людмила больше не приносила домашних новостей свекрови — по крайней мере, об этом Вера не узнавала. Но что-то другое начало меняться.
Геня стал задерживаться. Не каждый день — через день-два. Приходил тихий, задумчивый, иногда пахнущий кем-то чужим. Не болезненно — просто иначе. Новый запах парфюма, которого у Веры дома не было.
Она ничего не говорила. Просто запоминала.
А однажды утром, пока Геня был в душе, телефон его мигнул уведомлением. Вера не собиралась читать. Она просто увидела первую строчку на экране:
«Вчера было отлично. Жди меня сегодня тоже. —Л»
Сердце остановилось на одну секунду, а потом забилось так быстро, что Вера ощутила пульс даже в кончиках пальцев.
Она отошла от телефона. Заставила себя выдохнуть.
Геня вышел из душа, одевался привычно, даже поцеловал её в макушку.
— Доброе утро, — сказал он просто.
Вера кивнула. И ничего не сказала.
Тот день она провела как в тумане. Работа не шла. Она сидела за компьютером и смотрела на экран, не видя слов. Внутри была не злость, нет. Было что-то холодное и тихое — как понимание, которое появляется не резко, а постепенно, слой за слоем.
Людмила — Нина Степановна — Геня. Всё складывалось в одну картину, которую Вера не хотела видеть, но теперь невозможно было отвернуться.
Свекровь не просто волновалась за сына. Она выстроила всё так, чтобы Людмила оказалась рядом. Цветы, визиты, «она из своих». Вся эта забота была не забота — она была ширмой.
А Людмила — умница Людмила — просто выполняла план.
Вера зарыдала только вечером, когда осталась дома одна. Плакала тихо, в подушку, как плакали ещё её бабушки — без криков, без слёз на глазах при посторонних. Просто выпустила то, что копилось внутри месяцами.
А утром встала. Умыла лицо холодной водой. И решила кое-что.
Она не стала устраивать сцену. Не стала звонить Людмиле с разоблачениями. Не стала звонить свекрови и кричать.
Вера позвонила своей подруге Маре.
— Мара, мне нужна твоя помощь, — сказала она без приветствий. — Просто ответь честно.
— Говори, — ответила Мара.
И Вера рассказала. Всё. От начала — от торта и цветов — до того утра, когда увидела уведомление на телефоне мужа.
Мара слушала молча. А потом сказала:
— Ты знаешь, что хочешь делать?
— Нет, — признала Вера. — Пока нет.
— Тогда начни вот с чего. Не торопись. Не реагируй. Просто начни собирать факты. Всё, что ты видишь и слышишь. Записи, даты, факты. Потом решишь.
Вера кивнула, хотя Мара этого видеть не могла.
Факты копились быстро.
Геня задерживался четыре раза в неделю. Людмила появляла себя только там, где Вера её не видела — в тех прогулках, которые Геня называл «рабочие встречи». Нина Степановна позвонила дважды, обе раза с мягкими замечаниями — про то, что «Людмилочка расстроилась, что ты с ней не общаешься», про то, что «Генечке, наверное, нужно больше свободы».
Каждый раз этот голос был одинаковый. Обволакивающий. Заботливый.
Каждый раз Вера просто слушала.
А потом, через три недели, она позвонила Нине Степановне.
— Нина Степановна, мне нужно с вами увидеться.
— Ну конечно, дорочка! — голос свекрови заливался радостью. — Приезжай в любое время, я всегда рада!
Кухня Нины Степановны пахла шницелями и чем-то горным — кактусом на подоконнике и давно не проветренными занавесками.
Вера села за стол, сложила руки. Нина Степановна суетливо разливала чай, расставляя чашки, подкладывая печенья.
— Как же я рада, что ты заехала, — говорила она, не поднимая глаз от чайника. — Просто на душе легче стало…
— Нина Степановна, — сказала Вера. И не узнала собственный голос. Он звучал спокойно, но чётко — как нож по тарелке. — Давайте поговорим честно.
Свекровь замерла. Медленно повернула голову.
— О чём же, дорочка?
Вера посмотрела ей в глаза. Напрямую. Без улыбки.
— О Людмиле. О том, зачем она появилась в нашей жизни. О том, чего вы от этого ожидали.
Нина Степановна поставила чайник на стол. Руки её чуть дрогнули, но лицо осталось спокойным.
— Я не понимаю, о чём ты, — ответила она тем же обволакивающим тоном.
— Понимаете, — тихо сказала Вера. — Вы всё понимаете.
Повисла тишина. Кактус стоял на подоконнике — неподвижный и колючий, как маленький свидетель.
Нина Степановна сложила руки на столе. Впервые за всё время их знакомства она не улыбалась.
— Ты ничего не докажешь, девочка, — сказала она. Тихо. Без злости. Просто как факт. — Геня любит свою мать. Он всегда выберет меня.
И тогда Вера произнесла то, что сказала себе ещё утром, проснувшись:
— Вы не знаете, во что полезли, Нина Степановна. Но теперь поздно отказываться.
Глаза свекрови впервые дрогнули.
Геня узнал всё в тот же вечер.
Вера не стала ничего скрывать и не стала ничего драматизировать. Она просто разложила перед ним все факты — даты его задержек, сообщения, которые она не читала, но запомнила номер на экране. Она рассказала про звонки Нины Степановны и про то, что Людмила было не случайной подругой семьи, а инструментом.
Геня сидел и слушал. Его лицо медленно менялось — от недоверия к болезненному осознанию.
— Мама… — начал он.
— Да, — просто сказала Вера.
Он долго молчал. Потом посмотрел на неё — так посмотрел, будто видел впервые:
— Почему ты не кричала? Почему не скандалил?
— Потому что мне было не до этого, — ответила Вера. — Мне нужно было понять, кто ты. Не тот, кому мама решает, как жить. А тот, кто это видит и всё равно держится рядом со мной.
Геня долго молчал.
А потом опустил голову и закрыл лицо руками.
Разговор с матерью Геня вёл сам. Вера не присутствовала и не просила.
Но Геня вернулся домой через два часа — притихший, с красными глазами, но с ясным лицом.
— Я сказал ей, — произнёс он. — Всё сказал.
— И как она?
— Как ожидалось, — слабо усмехнулся он. — Обвинила тебя. Потом — Людмилу. Потом — меня самого.
Вера кивнула. Она ожидала именно это.
— Но я сказал ей ещё одно, — добавил Геня.
— Что именно?
— Что если она не попросит прощения, у неё не будет ни сына, ни внуков.
Вера посмотрела на него. Его глаза были уставшими, но в них горело что-то новое. Как огонь, который разгоревшись, уже не думает о том, откуда был первый спичка.
— Спасибо, — сказала Вера.
— Нет, — покачал он головой. — Это тебе спасибо. За то, что не убежала.
Людмила исчезла тихо — как и появилась.
Последнее сообщение от неё пришло Вере через неделю после того разговора. Одно слово: «Прости».
Вера не стала отвечать. Прощение — это не то, что можно получить через экран телефона.
Прошло почти полгода.
Нина Степановна позвонила однажды утром — впервые за несколько месяцев. Голос был другим. Не обволакивающим и не мягким. Просто человеческим. Немного хриплым.
— Вера, — сказала она. — Я ошиблась. Во многом.
Вера не ответила сразу. Помедлила.
— Я слушаю, — сказала она наконец.
Нина Степановна вздохнула.
— Могу я приехать? Просто увидеться. Без ничего. Просто…
— Можете, — сказала Вера.
Она повесила трубку. Посмотрела в окно, где утро было светлым и негромким.
Геня вышел из спальни с чашкой кофе:
— Кто звонил?
— Нина Степановна.
Он напрягся. Но Вера покачала головой:
— Всё нормально. Она приедет в гости.
Геня посмотрел на жену — внимательно, с тем самым взглядом, который появился у него после той ночи, когда Вера разложила перед ним факты.
— Ты уверена?
— Пока — да, — ответила Вера. — Но я буду рядом. Как и ты рядом со мной.
Он кивнул. Подошёл и обнял её — просто обнял, без слов.
За окном утро поднималось всё выше. И впервые за очень долгое время Вера почувствовала, что груз в карманах стал легче. Не исчез совсем — может, и не исчезнет. Но он стал по-другому — не тянущим вниз, а просто частью той жизни, которую она теперь проживала на своих условиях.