Из рассказа друга.
Мой день начался с того, что я, выходя из подъезда, торжественно поскользнулся на мокрой плитке и приземлился в объятия чьего-то велосипеда, который, как преданный пёс, упал следом за мной. Цепь отпечаталась на новых джинсах в виде модного, но грязного узора.
«Ничего, — подумал я, — бывает».
В автобусе мне на ногу уронили увесистую сумку-холодильник. Хозяйка, даже не извинившись, буркнула: «Мужик, подвинься, ты как слон тут разлегся». Я подвинулся. Прямо на ногу кондуктору.
«Парень, ты куда прешь? Нах..й иди отсюда!» — прозвучало вежливое замечание. Я, красный как рак, выбрался на своей остановке быстрее обычного.
На работе коллега попросила помочь донести кофе. Я понес, оступился о порог (проклятый порог!) и окатил пенал с важными документами латте с корицей. Менеджер Антон посмотрел на меня так, будто я только что убил его котёнка, и без слов показал знакомый всему миру жест — большой палец, устремлённый в сторону сатанинского логова. То есть просто послал меня. Нецензурно и эмоционально.
Обеденный перерыв. Я иду в столовую, полный надежды. Надежды на котлету. Натыкаюсь лбом на стеклянную дверь, которую забыл открыть. Стою, тупо смотрю на своё отражение с красным пятном на лбу. За моей спиной кто-то нетерпеливо цокает языком: «Ну ты, б... ть, проходи уже, не загораживай!»
Вечером, по дороге домой, решил купить себе утешительный пирожок в ларьке у метро. Тянусь за последним с вишней, но его опережают тонкие пальцы в кожаной перчатке.
— Извините, — хриплю я, чувствуя, как во рту пересыхает от обиды на всю вселенную.
— О, да это же ты! — раздаётся весёлый голос.
Поднимаю глаза. Передо мной — та самая девушка с сумкой-холодильником из утреннего автобуса. Только теперь она улыбается, а в глазах — не раздражение, а какая-то смесь вины и веселья.
— Это я тебя сегодня всем этим… гм… благословила, — говорит она. — У тебя был такой день, да?
Я только киваю, не в силах вымолвить слово.
— Держи, — она протягивает мне вожделенный пирожок. — Выглядишь так, будто он тебе нужнее. И… извини за утро. Я тогда опаздывала на важное собеседование, всё внутри кипело.
— Ничего, — наконец выдавливаю я. — Я, в общем, ко всему привык сегодня.
— Не надо привыкать к плохому, — она вдруг достаёт из кармана визитку. — Вот. Я теперь работаю массажисткой. Если спина болит после падений — заходи. Сделаю скидку как жертве моего плохого настроения.
Я беру визитку, потом пирожок. Они оба странно тёплые.
— Может, тогда… может, сейчас? — несуразно бормочу я, указывая на соседнюю кофейню. — Пирожок пополам разломить?
Она смотрит на моё красное пятно на лбу, на джинсы с узором от цепи, на визитку в моей потной руке и смеётся. Не злобно, а по-доброму. Так, как смеются над незадачливым, но милым героем немого кино.
— Ладно, — говорит она. — Только давай ты сядешь подальше от дверей. И от вешалок. И вообще от всего острого и тяжёлого.
Мы сидим, едим один пирожок на двоих, и я рассказываю ей про цепь, про латте и про демонстративный жест менеджера Антона. Она смеётся до слёз. А я понимаю, что этот день, этот ужасный, унизительный, пиз..ецовый день — был одним из лучшим дней в моей жизни.
Потому что иногда нужно семь раз упасть, один раз удариться лбом о стекло и получить три несправедливых «пошёл на..уй», чтобы вечером сесть за столик с девушкой, у которой смеющиеся глаза и одна на двоих вишнёвая начинка на щеке.