— Я хожу в сапогах, которым три года, а ты требуешь себе брендовые кроссовки за двадцать тысяч? Ты же даже не работаешь! «Имидж» ему нужен! Твой имидж — это диванный трутень! Хочешь дорогие шмотки — иди и заработай, а с моей карты ты больше ни рубля не спишешь, я меняю пин-код прямо сейчас! — возмущалась Екатерина, и голос её срывался на визг, отражаясь от голых стен прихожей, которые они так и не успели оклеить обоями из-за вечной нехватки денег.
Она стояла над ноутбуком мужа, как судья над приговором. На экране, в ярком окне интернет-магазина, издевательски светилась корзина с итоговой суммой. Двадцать одна тысяча рублей. Ровно столько оставалось у них на жизнь после списания ипотеки. Это была еда, проезд, бытовая химия и лекарства на целый месяц. И Влад, её законный муж, собирался одним кликом превратить их месячное выживание в пару кусков резины и экокожи с модным логотипом.
Влад даже не вздрогнул. Он лежал на диване, вытянув ноги в чистых белых носках, которые Катя стирала вручную, чтобы они не посерели в машинке, и лениво листал ленту в смартфоне. Его лицо выражало вселенскую скуку человека, которого отвлекли от решения судеб мира ради какой-то мышиной возни.
— Кать, прекрати истерику, у меня от твоего ультразвука мигрень начинается, — лениво протянул он, не отрывая взгляда от экрана телефона. — Ты мыслишь категориями нищеброда. Кроссовки — это не просто обувь. Это инвестиция. У меня на следующей неделе встреча с потенциальным инвестором по криптопроекту. Если я приду туда в своих старых кедах, на меня посмотрят как на курьера. Люди с деньгами чувствуют неудачников по запаху и внешнему виду. Мне нужно выглядеть на уровне.
Екатерина медленно выдохнула, чувствуя, как от усталости подкашиваются ноги. Она только что вернулась с двенадцатичасовой смены в аптеке, где весь день слушала жалобы пенсионеров и перетаскивала коробки с физраствором. Её собственные сапоги, те самые, трехлетние, предательски жали в подъеме, а на левом еще с утра разошлась молния, которую пришлось скреплять булавкой. Она смотрела на мужа — холеного, выспавшегося, пахнущего её же дорогим шампунем — и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Тонкая струна терпения, на которой держался их брак последние два года, лопнула с оглушительным звоном.
— Инвестиция? — переспросила она тихо, и эта тишина была страшнее крика. — Влад, твоя последняя «инвестиция» — это коробка с китайскими смарт-часами, которые оказались бракованными. Мы до сих пор платим рассрочку за этот мусор, который пылится на антресолях. Ты не бизнесмен. Ты — безработный нахлебник, Влад. Ты живешь в квартире, за которую плачу я. Ты ешь еду, которую покупаю я. И ты смеешь открывать рот про мой уровень?
— Ну вот, опять ты за старое, — Влад наконец соизволил сесть, недовольно поморщившись. — Ты меня попрекаешь куском хлеба? Серьезно? Это низко, Катя. Я ищу себя, я строю фундамент для нашего будущего. Когда проект выстрелит, ты будешь смеяться над этими копейками. Мы будем жить на Бали, а не в этой бетонной коробке. Но чтобы взлететь, нужен разгон. А ты висишь гирей на моих ногах со своей бытовухой. «Купи картошки, заплати за свет»... Мелочно это.
Екатерина молча достала смартфон. Её пальцы, огрубевшие от антисептиков и коробок, быстро заскользили по экрану. Она зашла в банковское приложение. Движения были четкими, механическими, словно она отрезала гангренозную конечность.
— Что ты делаешь? — насторожился Влад, заметив недобрый блеск в её глазах.
— Меняю пин-код, — буднично сообщила она. — И устанавливаю лимит по дополнительной карте. Ноль рублей, ноль копеек. Подписку на твой премиум-аккаунт в «Танках» я тоже отменила, кстати. И на онлайн-кинотеатр.
Влад вскочил с дивана. Его вальяжность испарилась мгновенно. Теперь перед ней стоял не римский патриций, а испуганный и разозленный подросток, у которого мама отобрала игрушку.
— Ты совсем берега попутала? — рявкнул он, делая шаг к ней. — Мне завтра на встречу ехать! Мне нужно такси, мне нужно кофе заказать в коворкинге, чтобы не выглядеть идиотом! Ты меня без средств оставляешь? Это экономическое насилие, ты в курсе?
— На встречу? — Екатерина горько усмехнулась, убирая телефон во внутренний карман пуховика. — Прогуляешься пешком. Погода отличная, минус пять, освежает. А кофе попьешь дома. В банке еще есть растворимый, по акции брала.
— Я не пью эту бурду! У меня от неё изжога! — заорал Влад, и лицо его пошло красными пятнами. — Верни доступ! Я требую! Ты не имеешь права распоряжаться общим бюджетом единолично!
— Общим? — Катя начала расстегивать сапоги. Пальцы плохо слушались, булавка больно уколола палец, выступила капелька крови. Она посмотрела на неё, потом на мужа. — В этом бюджете нет ни копейки твоих денег уже полгода. Так что бюджет мой. И правила теперь мои. Хочешь есть стейки и пить латте — иди работай. Грузчиком, таксистом, дворником — мне плевать. Принесешь деньги — поговорим.
Она прошла мимо него на кухню, задев плечом. Влад стоял посреди комнаты, хватая ртом воздух от возмущения.
— Ты пожалеешь, Катя! — крикнул он ей в спину. — Ты убиваешь во мне мотивацию! Ты превращаешь меня в раба системы! Я создан для большего!
— Для начала попробуй быть созданным для того, чтобы купить себе булку хлеба, — донеслось из кухни вместе со звуком открываемого холодильника. — А пока мотивации нет, ужинать будешь пустой гречкой. Мясо закончилось. Для тебя — точно.
Екатерина достала кастрюлю с остатками вчерашней каши. Руки дрожали, но не от страха, а от отвращения. Она понимала, что только что объявила войну. И в этой войне пленных брать не будут.
— Ты издеваешься? — Влад смотрел в свою тарелку так, будто там лежали не разогретые остатки вчерашней гречки, а горсть сырой земли.
Прошел день. День, который для Влада тянулся вечность. Он привык просыпаться ближе к полудню, когда квартира уже была наполнена тишиной и чистотой, а на столе его ждал завтрак или хотя бы записка с инструкциями, где и что разогреть. Но сегодня холодильник встретил его ледяной пустотой и одинокой банкой просроченной горчицы. Хлебница была пуста. Банка с кофе, которую он вчера в сердцах назвал помойкой, исчезла — Катя спрятала её. Он провел весь день, слоняясь по квартире, выпивая литры воды из-под крана и убеждая себя, что вечером жена остынет, приползет с пакетами и начнет извиняться за свою вчерашнюю истерику.
Но Катя пришла другая. Она не хлопала дверью, не вздыхала тяжело, как обычно. Она вошла молча, с небольшим пакетом в руках, из которого торчал стебель лука-порея и упаковка свиных эскалопов. Влад, сидевший на кухне с видом оскорбленного мученика, оживился. Ага, мясо. Значит, совесть у неё всё-таки проснулась. Он даже позволил себе легкую, снисходительную улыбку — мол, ладно, прощаю, давай корми кормильца.
Катя молча вымыла руки, надела фартук и принялась готовить. Запах жареного мяса с чесноком и травами поплыл по квартире, забиваясь в ноздри, вызывая обильное слюноотделение. Влад сглотнул, чувствуя, как желудок скручивается в тугой узел. Он наблюдал за тем, как жена переворачивает румяные куски мяса, как шипит масло, как она нарезает свежий салат.
И вот, финал. Она поставила перед ним тарелку. Сухая, сероватая гречка. Без масла. Без подливы. Без котлеты. А перед собой — исходящий паром эскалоп размером с ладонь, горку салата и кусок свежего багета.
— Кать, это не смешно, — голос Влада дрогнул. Он ткнул вилкой в гречку, словно проверяя её на наличие жизни. — А мясо?
— А мясо стоит четыреста рублей за упаковку, — спокойно ответила Екатерина, отрезая кусочек свинины и отправляя его в рот. Она жевала медленно, с наслаждением, даже прикрыв глаза. — Плюс масло, специи, газ. В твоем финансовом вкладе в этот ужин — абсолютный ноль. Гречка осталась с тех времен, когда я закупала продукты на общие деньги. Ешь, пока теплая.
— Ты считаешь куски у меня во рту? — Влад отшвырнул вилку, она со звоном ударилась о край тарелки. — Мы семья или акционерное общество? Ты сейчас сидишь и жрешь мясо, пока твой муж давится сухой кашей? Это дно, Катя. Это духовное нищебродство.
— Это арифметика, Влад, — она даже не посмотрела на него, продолжая трапезу. — Я сегодня восемь часов стояла за кассой, улыбалась хамливым клиентам, перебирала накладные. Я заработала этот кусок мяса. А что сделал ты? Лежал? Мечтал? Смотрел видосики про успешный успех? Калории на это почти не тратятся. Гречки тебе вполне хватит для поддержания жизнедеятельности диванного организма.
Влад почувствовал, как к лицу приливает жар. Ему хотелось перевернуть стол, смахнуть эту проклятую тарелку, устроить скандал. Но голод был сильнее гордости. Животный, унизительный голод. Он смотрел на сочный кусок мяса на её вилке и понимал, что если сейчас начнет орать, то останется и без гречки.
— Я не просто лежал, — процедил он, снова беря вилку. — Я разрабатывал стратегию. Мой мозг работает на износ. Интеллектуальный труд требует глюкозы и белков, если ты не знала. Ты своими куриными мозгами не понимаешь, что, моря меня голодом, ты крадешь у нас будущее. Как я пойду на переговоры, если у меня от голода руки трясутся?
— Поешь гречки — перестанут, — парировала Катя. — В ней много железа. А насчет стратегии... Знаешь, Влад, я три года слышу про твои стратегии. Сначала это был дропшиппинг, потом ставки на спорт, теперь крипта. Результат всегда один — мои долги. Так что прости, но инвестировать в твой «мозг» я больше не буду. Он убыточен.
Она налила себе стакан сока. Оранжевого, холодного, с мякотью. Влад сглотнул сухой комок в горле. Он потянулся к пакету с соком, но Катя мягко, но настойчиво отодвинула его на свою половину стола.
— Вода в фильтре. Картридж я поменяла неделю назад, так что пей на здоровье.
— Ты превращаешься в чудовище, — прошипел Влад, запихивая в рот ложку сухой каши. Крупинки царапали небо, проглатывались с трудом. Ему казалось, что он жует опилки. — Ты мелочная, злобная баба, которая мстит мне за то, что я выше всей этой серости. Ты завидуешь моему полету мысли, поэтому пытаешься приземлить меня в свое болото.
— Ешь, Влад. А то остынет, будет совсем невкусно, — равнодушно бросила она.
Влад ел, давясь злостью и обидой. Он смотрел, как она вытирает хлебом остатки соуса с тарелки, и в его голове зрел план. Она думает, что победила? Думает, что может дрессировать его, как собаку, куском мяса? Черта с два. Он найдет способ поставить её на место. Он не позволит унижать себя какой-то аптекарше, которая жизни не видела дальше своего прилавка.
— Спасибо за ужин, любимая, — ядовито произнес он, когда его тарелка опустела. — Очень питательно. Надеюсь, тебе твой кусок поперек горла не встал?
— Зашел отлично, — Катя встала и забрала свою тарелку. Его тарелку она оставила на столе. — Посуду за собой помоешь сам. Средство экономь, оно тоже денег стоит.
Она вышла из кухни, оставив его одного перед грязной посудой и пустым столом. Влад сидел, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Унижение жгло изнутри сильнее, чем желудочный сок. Он перевел взгляд на куртку жены, висевшую в прихожей. Там, во внутреннем кармане, она иногда оставляла наличные — чаевые от покупателей или размен.
«Ты сама напросилась, — подумал он, чувствуя, как в груди поднимается темная, холодная волна решимости. — Раз у нас теперь рыночные отношения, то и методы будут рыночные. Дикий капитализм, дорогая. Кто смел, тот и съел».
Он встал и на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, направился в коридор, прислушиваясь к шуму воды в ванной. Катя пошла в душ. У него было минут пятнадцать. Этого времени вполне хватит, чтобы восстановить «справедливость».
Шум воды за стеной ванной комнаты стал для Влада стартовым сигналом. Он выждал пару секунд, прислушиваясь к монотонному гудению труб, убедился, что жена действительно начала мыться, и бесшумно, по-кошачьи, скользнул в коридор. В животе неприятно урчало от пустой гречки, а во рту пересохло от желания выкурить хотя бы одну сигарету. Но больше всего его грызло чувство несправедливости — там, за стеной, под горячими струями стояла женщина, которая узурпировала все ресурсы, оставив его, без пяти минут миллионера, прозябать в нищете.
Влад подошел к вешалке, где висела Катина куртка. Старая, темно-синяя, с потертыми манжетами. Он смотрел на неё с брезгливостью, но руки уже тянулись к карманам. В голове пульсировала мысль: «Это не воровство. Это перераспределение. Я верну ей с процентами, когда подпишу контракт. Сейчас это просто необходимость, форс-мажор».
Пальцы нащупали молнию внутреннего кармана. Холодный металл собачки скользнул вниз с тихим звуком, который в тишине коридора показался Владу оглушительным скрежетом. Он замер, задержав дыхание. Вода продолжала шуметь. Никто не выбежал с криками. Он выдохнул и запустил руку внутрь.
Пусто.
Влад нахмурился. Обычно Катя носила там мелочь на проезд или сдачу из магазина. Он проверил боковые карманы — только пачка бумажных платочков и связка ключей от аптечного склада. Злость начала закипать с новой силой. Неужели эта мегера предусмотрела всё? Неужели она настолько ему не доверяет, что прячет даже мелочь?
Взгляд упал на её сумку, небрежно брошенную на тумбочку под зеркалом. Вот где. Конечно. Она всегда держала кошелек там. Влад схватил сумку, расстегнул её и начал лихорадочно рыться в содержимом. Расческа, какие-то блистеры с таблетками, старый чек, помада... Вот он. Красный, потрепанный кошелек из кожзама.
Он открыл его жадно, трясущимися руками. В отделении для купюр лежали две синие бумажки по две тысячи и несколько сотенных. Его глаза загорелись. Четыре тысячи. Это блок сигарет, это нормальный ужин в кафе, это такси до центра. Это глоток свободы. Он уже потянул пальцы к купюрам, представляя, как завтра с утра, пока Катя будет спать, он сгоняет в магазин...
— Положи на место, — голос прозвучал не громко, но так четко и ледяно, что Влад подпрыгнул, выронив кошелек.
Тот шлепнулся на пол, раскрывшись, и купюры веером рассыпались по грязному коврику. Влад резко обернулся. Екатерина стояла в дверях ванной. Она даже не разделась. Вода продолжала шуметь за её спиной — это была ловушка. Она просто включила душ и стояла, прислонившись к косяку, ожидая, когда он клюнет.
— Ты... ты подстроила это! — выдохнул Влад, чувствуя, как лицо заливает краска стыда, мгновенно переходящая в агрессию нападения. — Ты следила за мной!
— Я не следила, Влад. Я знала, — Катя сделала шаг вперед, переступая через рассыпанные деньги, но не поднимая их. Она смотрела на мужа сверху вниз, хотя была ниже его ростом. В её взгляде было что-то, от чего Владу стало не по себе — там не было ни любви, ни жалости, ни даже злости. Только брезгливость, с какой смотрят на раздавленного таракана. — Я знала, что ты полезешь. Ты предсказуем, как инфузория. Тебе не дали денег — ты пошел их брать сам.
— Я не воровал! — заорал Влад, отступая к стене. — Это наш общий бюджет! Мы в браке! Всё имущество, нажитое в браке, является совместным! Я просто хотел взять свое! Мне нужны сигареты, мне нужно пополнить счет на телефоне! Ты загнала меня в угол, ты меня унижаешь, и я имею право взять эти жалкие копейки!
— Жалкие копейки? — Катя горько усмехнулась. — Эти копейки я заработала, стоя на ногах двенадцать часов. А ты их хотел украсть, как крыса, пока я якобы моюсь. Ты понимаешь, кем ты стал, Влад? Ты воруешь у собственной жены. У единственного человека, который тебя кормит.
— Не смей называть меня крысой! — Влад сжал кулаки, пытаясь вернуть себе хотя бы видимость доминирования. — Я мужчина! Я глава семьи! То, что у меня временные трудности, не дает тебе права лишать меня доступа к финансам! Я возьму эти деньги, слышишь? И ты мне ничего не сделаешь! Потому что это и мои деньги тоже!
Он резко наклонился, пытаясь сгрести купюры с пола. Но Катя оказалась быстрее. Она наступила ногой в стоптанном тапке прямо на две тысячи рублей, которые он уже почти схватил.
— Убери руку, — тихо сказала она.
— Убери ногу! — взвизгнул Влад, дергая купюру. Бумага затрещала, но не порвалась. Он поднял на неё глаза, полные бешенства. — Ты что творишь? Ты из-за двух тысяч удавишься?
— Дело не в сумме, Влад. Дело в принципе. Ты не получишь ни рубля. Если ты хочешь курить — стреляй у прохожих. Хочешь есть — иди на паперть. Но воровать у меня в доме я тебе не позволю. Это последняя черта, и ты её переступил.
— Ах, принцип? — Влад выпрямился, тяжело дыша. Он понял, что деньги сейчас не заберет, если не применит физическую силу. Но ударить её он пока не решался — что-то внутри останавливало, какой-то остаток здравого смысла. Или страх, что она вызовет полицию. — Значит, война? Хорошо. Ты хочешь принципов? Ты их получишь. Ты думаешь, ты такая святая, мученица? Да ты просто жадная, приземленная баба, которая не может оценить масштаб моей личности! Ты должна радоваться, что я вообще с тобой живу! Что я трачу на тебя свои лучшие годы!
— Твои лучшие годы стоят ровно столько, сколько ты сейчас пытался украсть, — отрезала Екатерина. Она наклонилась, не сводя с него глаз, и быстро собрала деньги, сунув их глубоко в карман халата. — Даже меньше. Потому что эти две тысячи имеют хоть какую-то ценность, а ты — нет.
— Ты пожалеешь, — прошипел Влад, чувствуя, как от бессильной ярости у него трясутся руки. — Ты будешь умолять меня о прощении, когда я поднимусь. Но я не прощу. Слышишь? Я запомню этот момент. Как ты унизила меня из-за паршивых бумажек.
— Я запомню другое, — ответила Катя, поворачиваясь к нему спиной и направляясь в ванную, чтобы наконец выключить воду. — Я запомню, как мой муж ползал по коврику в прихожей, пытаясь отобрать у меня деньги на еду. Это зрелище стоит дороже любых билетов в цирк.
Она захлопнула дверь ванной прямо перед его носом. Щелкнул замок. Влад остался один в темном коридоре. Его трясло. Унижение жгло каленым железом, но вместе с ним пришла и холодная, злая ясность. Раз она так, значит, правил больше нет. Она сама развязала ему руки. Ему нужны были деньги. Ему нужен был статус. И если она не хочет давать это добровольно, он возьмет это иначе. У неё есть вещи и подороже, чем пара мятых купюр. И он знал, что с ними сделать.
— Ты думаешь, это конец? — Влад стоял посреди комнаты, широко расставив ноги, словно готовился к драке. Его руки сжимались и разжимались, выдавая крайнюю степень нервного напряжения. — Ты унизила меня, Катя. Ты растоптала мое мужское достоинство из-за двух паршивых бумажек. Но я тебе этого не прощу.
Екатерина вышла из ванной, вытирая волосы полотенцем. На лице её не было ни страха, ни сожаления — только смертельная усталость человека, который тащил на гору камень, а тот сорвался и покатился вниз, и теперь уже все равно, куда он упадет. Она молча прошла мимо мужа, направляясь к шкафу, чтобы достать постельное белье. Ей хотелось только одного: лечь и провалиться в сон, чтобы не видеть этого перекошенного злобой лица.
— Не игнорируй меня! — Влад сделал резкий выпад и преградил ей путь. — Я с тобой разговариваю! Ты возомнила себя хозяйкой положения? Думаешь, раз у тебя карта, то ты можешь мной крутить? Я найду деньги. Слышишь? Я найду их без твоих подачек. Я продам что-нибудь свое. У меня есть вещи, которые стоят дороже всей твоей жалкой аптечной зарплаты!
Он резко развернулся и бросился к тумбе под телевизором. Там, на почетном месте, обычно мерцала синим огоньком его гордость — игровая консоль последнего поколения, которую он купил год назад, взяв микрозайм тайком от жены. Займ потом гасила Екатерина, но Влад всегда считал приставку своей личной собственностью, символом своего статуса геймера и ценителя технологий.
— Я продам «плойку»! — кричал он на ходу, протягивая руки к полке. — Прямо сейчас выставлю объявление! Куплю кроссовки, сниму номер в отеле, а ты гний здесь со своей гречкой и...
Он замер. Слова застряли в горле, превратившись в нелепый хрип.
Полка была пуста. Там, где еще утром стояла черная, изящная консоль, теперь виднелся только прямоугольник, свободный от пыли, и сиротливо свисающий провод HDMI. Геймпада тоже не было.
Влад медленно, словно во сне, повернул голову к жене. Его глаза округлились, рот приоткрылся. Он выглядел как человек, у которого на глазах рухнул дом.
— Где?.. — прошептал он, и голос его сорвался на фальцет. — Где приставка, Катя? Где моя консоль?
Екатерина аккуратно расстелила простыню на диване. Она разгладила складку ладонью, прежде чем ответить. Тон её был будничным, словно она говорила о погоде.
— Продана, — коротко бросила она. — Покупатель приехал час назад, пока ты спал днем. Я отдала её вместе с аккаунтом и джойстиками.
— Ты... что? — Влад пошатнулся, хватаясь за спинку кресла. Лицо его побелело. — Ты продала мою вещь? Мою личную вещь? Ты не имела права! Это воровство! Это моя собственность!
— Твоя собственность? — Екатерина выпрямилась и впервые за вечер посмотрела ему прямо в глаза. Взгляд её был тяжелым, бетонным. — Влад, эта приставка была куплена на деньги микрофинансовой организации, которые возвращала я. С процентами. В три раза дороже её стоимости. Так что технически она всегда была моей. А сегодня я просто вернула свои инвестиции.
— Сколько? — прохрипел он, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — За сколько ты её отдала? Она стоит пятьдесят тысяч!
— За двадцать пять. Нужно было продать срочно, — спокойно ответила Катя. — Эти деньги как раз покрыли дыру в бюджете, которую ты проел за последний месяц, и закрыли долг по кредитке, с которой ты в прошлом месяце оплатил себе премиум-аккаунт в танках. Мы в расчете, Влад.
— В расчете?! — заорал он так, что на шее вздулись вены. Он метнулся к ней, готовый растерзать, но остановился в шаге, наткнувшись на ледяную стену её безразличия. — Ты продала мою мечту за копейки?! Ты уничтожила единственную отдушину, которая у меня была в этом аду?! Ты хоть понимаешь, что ты наделала? Ты украла у меня статус!
— Статус? — Екатерина горько рассмеялась. Это был страшный смех, сухой и безрадостный. — Опять этот имидж? Влад, очнись. Твой имидж — это пыль. У тебя нет статуса. Ты — тридцатилетний мужчина, у которого нет ни работы, ни денег, ни совести. А теперь нет и игрушки. Твой «имидж» стоил ровно столько, сколько за него дали на барахолке — двадцать пять тысяч рублей. И то, покупатель долго торговался, сказал, что она пыльная и заляпанная.
— Замолчи! — взвыл Влад, хватаясь за голову. — Ты тварь! Меркантильная, бездушная тварь! Я ненавижу тебя! Ты завидуешь мне, ты хочешь, чтобы я стал таким же серым ничтожеством, как ты! Но я не сломаюсь! Я уйду! Слышишь? Я уйду прямо сейчас!
— Иди, — Екатерина села на застеленный диван и взяла книгу. — Дверь не заперта. Чемодан на антресоли. Только учти: кроссовок там нет. И денег на такси тоже нет. И приставки, которую можно заложить в ломбард, больше нет. Ты выйдешь отсюда с тем, с чем пришел в этот мир — с голым задом и огромным самомнением.
Влад задыхался. Он метался взглядом по комнате, ища, за что зацепиться, чем ударить её побольнее, как заставить её рыдать и умолять о прощении. Но комната была пуста. Пустая полка под телевизором смотрела на него черным глазом небытия. Пустой стол на кухне напоминал о голоде. Пустой кошелек в кармане жег бедро.
Он понял, что проиграл. Не просто битву за кроссовки, а войну за свою иллюзорную жизнь. Она не просто перекрыла кран, она осушила само озеро, в котором он привык плавать.
— Ты сдохнешь здесь одна, — выплюнул он, пятясь в прихожую. Злоба душила его, слезы бессилия подступали к горлу, но он не мог позволить ей их увидеть. — Никому не нужна старая, злобная аптекарша. А я поднимусь. Я всем докажу. И ты приползешь ко мне, будешь ноги целовать, но я даже не посмотрю в твою сторону.
— Ключи оставь на тумбочке, — не отрываясь от книги, сказала Екатерина. — И захлопни дверь поплотнее, замок заедает.
Влад вылетел в прихожую. Он судорожно натягивал свои старые кеды, ломая задники. Руки тряслись так, что он не мог попасть в рукава куртки. Ему хотелось разнести эту квартиру, сжечь её дотла, но он чувствовал лишь парализующий холод собственного ничтожества. Он схватил со столика ключи и со всей силы швырнул их на пол. Звон металла прозвучал как финальный гонг.
Он выскочил на лестничную площадку. Дверь за ним захлопнулась, отрезая свет, тепло и запах еды. Он остался один в холодном, прокуренном подъезде. В кармане не было ни копейки. На ногах были стоптанные кеды. А в голове — звенящая пустота разбитого имиджа, который не стоил даже тарелки супа.
Екатерина в квартире медленно опустила книгу. Она смотрела на закрытую дверь. Слезы не текли. Внутри было пусто и чисто, как в выжженном поле после пожара. Она встала, подошла к двери, подняла ключи с пола и щелкнула замком на два оборота. Потом погасила свет и легла спать. Завтра ей снова нужно было на смену, зарабатывать на новые сапоги. Только теперь — исключительно для себя…