Вы знаете, как пахнет предательство? Нет, не метафорически. По-настоящему. В моём случае это был смешанный аромат: сладковатая пудра моей лучшей подруги Светы, острый одеколон Игоря и едва уловимый запах гари от пирога, что забыли в духовке. Я стояла в своём же коридоре, прислонившись к обоям, которые мы выбирали вместе три года назад, и мир медленно, как в дурном сно, расползался по швам. В руках немели пакеты с эклерами — он их обожал, эти французские пустышки с заварным кремом. Я специально свернула с маршрута, представляя, как мы будем пить с ними чай… а они в это время за моей спиной пилили наш брак тупой ножовкой пошлого романа. «…главное, чтобы Катя ничего не заподозрила» — голос Игоря, бархатный, адвокатский, который я слышала на сотне ужинов и который сейчас звучал как скрип несмазанной двери в чужую жизнь. «Ох, Игорёш, представляешь? Целая неделя только для нас» — это Света. Моя Светка. Та, с которой мы в четырнадцать лет клялись быть подругами до гроба и хоронить друг друга в платьях цвета фуксии. Её смех, всегда такой звонкий, сейчас напоминал бряцание фальшивых монет. Я не дышала. Кажется, сердце тоже остановилось — сделало паузу, чтобы оценить масштаб катастрофы. Воздух в лёгких застыл ледяным комом. А потом пошла волна — не боли сначала, а дикого, унизительного стыда. Стыда за то, что вот так, по-дурацки, с пирожными в руках, я вписалась в роль идеальной лохушки из анекдота. «Жена с цветочками». Да, я флорист. Я складывала смыслы из лепестков и стеблей, а они в это время складывали из обрывков моей жизни своё гнёздышко. Пакет шуршал, выскальзывал из пальцев. Упал с мягким, предательски тихим шлёпком. Из него выкатился один эклер, уткнувшийся кремом в паркет. Я смотрела на этот нелепый символ моего сметённого счастья и ждала, когда хлынут слёзы. Но глаза были сухи. Внутри всё горело. Горел ковёр в гостиной, шторы, фотографии на стене — пятнадцать лет в рамочках превращались в пепел. И посреди этого пожара возникла странная, кристально холодная мысль. Она прозвучала настолько чётко, будто кто-то другой продиктовал её мне прямо в ухо: «Ты действительно хочешь ворваться туда сейчас? Увидеть, как с их лиц спадёт маска, как они будут оправдываться, путаться… а потом, через час, в глубине их глаз появится… облегчение? Что спектакль отменяется? Нет». Я оттолкнулась от стены. Не в сторону кухни, где гремел мой крах. А к выходу. На цыпочках. Вор в собственном доме. Притворила дверь так тихо, что щелчок замка прозвучал для меня оглушительным выстрелом. На лестничной клетке пахло мусоропроводом и чужими жизнями. И тут меня накрыло. Не плач — сухой, надрывный кашель. Я стояла, согнувшись, упираясь ладонями в колени, и тело выталкивало из себя ту самую ледяную глыбу, что застряла внутри. Из глаз текло что-то горячее и солёное, но это были не слёзы печали. Это был едкий, разъедающий душу рассол ярости. Достала телефон. Пальцы скользили по стеклу, отказываясь попадать на цифры. «Соберись, — прошептала я себе. — Соберись, тряпка. Они уже купили тебя по дешёвке. Не дай им насладиться сдачей».
— Денис? Привет, это Катя. Мне нужна твоя помощь. И это очень, очень срочно. Голос мой не дрогнул. Он стал низким, чужим, как будто кто-то другой говорил моими устами. Денис, владелец турагентства, мой «должник» за шикарный оформление его торжества. Теперь пришло время возвращать долг. На следующий день я сидела в его кресле из чёрной кожи и смотрела, как за окном медленно падает мокрый снег. Он таял, едва касаясь асфальта, — бесполезный, никчёмный, как мои пятнадцать лет верности. Рассказывала всё ровным, монотонным голосом, словно читала протокол о вскрытии. «Обнаружены следы предательства в области сердца и дружбы. Причина смерти — наивность». Денис слушал, его доброе лицо медленно каменело.
— Вот же… — он искал слово, достойное этой ситуации, но не нашёл. — Козлы. Обыкновенные козлы. Что будем делать, Кать? Я посмотрела на него. В стеклянной столешнице отражалось моё лицо — бледное, с синяками под глазами, но с каким-то новым, жёстким блеском в зрачках.
— Мы, Денис, будем продавать им тур. Самый лучший. В «Жемчужный берег». Тот самый, о котором они так томно вздыхали. Сделай им скидку… такую, чтобы у Игоря, с его адвокатской скупостью, заскрежетало внутри от восторга. Горящая путёвка. пока можно.
— Зачем? — он не понимал. — Чтобы они насладилась? Я позволила себе улыбнуться. Губы растянулись, но до глаз улыбка не дошла. Это был оскал.
— Нет. Чтобы они попали туда, куда я их направлю. Я уже забронировала соседний номер. И у меня там… есть друг. План был безумен, отчаянно театрален и идеально попадал в моё нынешнее состояние — маниакальную ясность поверх пропасти отчаяния. Операция «Незабываемый отдых» началась. Играть роль любящей жены далее стало… странно легко. Как будто я смотрела на себя со стороны. Я укладывала в его чемодан дорогие носки, которые он терпеть не мог, но носил, потому что я их купила. Гладила ладонью складку на брюках и думала: «На этих коленях она скоро будет сидеть, смотря на то самое море». Но внутри не было уже ничего. Пустота, которую я заполняла ледяной целеустремлённостью.
— Катюш, представляешь, какая удача! — Игорь сиял в день «новости», его глаза блестели тем самым азартом охотника за халявой, который я когда-то находила милым. — Горящая путёвка на Кипр. Прям в тот отель, о котором я мечтал! Жаль, ты не можешь…
— Конечно, дорогой! — я поправила ему воротник, и мои пальцы, коснувшись его кожи, не дрогнули. — Ты заслужил. Только обещай… не заскучать без меня. В его глазах промелькнуло что-то — может, тень той самой старой совести? Но он быстро отмахнулся, обнял меня, и в его объятиях я уловила запах чужих духов. Не своих. Светкиных. Они уже прощались, целуясь в подъезде? Или в его машине?
— Не буду, не буду. Дела там, проект… — он замурлыкал что-то невнятное, уже мысленно на том пляже. Вечером позвонила Света. Её голос был пронизан фальшивыми нотками тревоги.
— Катюш… у меня беда. Тётя, знаешь, в деревне… совсем плохо. Еду туда. Там связи нет почти… Я слушала эту дешёвую, не продуманную до конца ложь и представила, как она, наверное, корчит рожицы Игорю, прикрыв трубку. Мне вдруг дико захотелось спросить: «А что, тётя тоже будет на Кипре? В соседнем шезлонге?» Но я лишь вздохнула, вложив в голос всю требуемую социальным ритуалом скорбь.
— Бедная ты моя. Конечно, езжай. Держись. Целую. Отпустив трубку, я долго смотрела на экран телефона, где мы с ней улыбались на аватарке. Потом поменяла фотографию на нейтральную — срез листа монстеры. Пора было прореживать свою оранжерею. Самолёт на Кипр был для меня лифтом в другое измерение. Я не чувствовала ни волнения, ни злорадства. Только усталость, глубокую, костную. Костас, управляющий отелем и друг моего отца, встретил меня не как гостью, а как родственницу, попавшую в беду.
— Екатерина, дитя моё… — он обнял меня, и в его объятиях пахло оливковым маслом и морем. — Какие же дураки эти люди. Что замыслила?Я показала ему ключ от смежной двери. Он кивнул головой, но в его глазах читалось понимание. Иногда справедливость должна быть зрелищной. Номер 306 был прекрасен. Широкие окна, балкон, море, сливающееся с небом. И эта дверь. Обычная, замаскированная под стенную панель. Я приложила к ней ладонь. Там, за несколькими сантиметрами дерева и гипсокартона, скоро будут они. Их смех, их поцелуи, их ложь. Моя рука дрогнула. Внезапно накатила слабость. «А что, если я не смогу? Что, если увижу его лицо и всё внутри оборвётся?» — этот трусливый шёпот просочился сквозь броню. Я резко отдернула руку. Нет. Они убили ту Катю, что могла бы сломаться. Теперь действую я — её мстительный дух. Их появление в лобби на следующий день было моментом чистейшего, почти кинематографического краха. Они вошли, загорелые ещё с предвкушения, держась за руки. Игорь что-то говорил, жестикулируя. Света смеялась, запрокинув голову. И в этот момент я встала с кресла. Без плана, без реплики. Просто встала и пошла к ним, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в висках тяжёлым, мерным стуком. Они увидели меня. Время застыло. На лице Игоря сначала промелькнуло привычное раздражение («кто мешает?. Он буквально посерел. Рука его сама собой разжалась, отпустив Светину ладонь, будто обжёгшись. А Света… О, выражение её лица! Это была не просто паника. Это был крах всего мироустройства. Её глаза, широко распахнутые, метались от меня к Игорю и обратно, ища спасительной лжи, но находили лишь безвыходность.
— Игорь? Света? — мой голос прозвучал удивительно мягко, почти нежно. — Какими судьбами? Тишина. Гул лобби, звон посуды из ресторана, чей-то смех — всё это ушло в белый шум. Они молчали. Игорь пытался что-то сказать, открывал рот, но издавал только хриплый звук. Света первая опомнилась. На её лицо, как маску, натянулась судорожная, искажённая улыбка.
— Катюша?! Божечки… какой… сюрприз! Мы… я… тётя, знаешь, поправилась! И Игорь… командировка отменилась! Вот и решили… вместе… отдохнуть… неожиданно так… Она лгала ужасно, сбивчиво, и каждое слово било по её же репутации. Я смотрела на них — на этого растерянного мальчика в теле успешного мужчины и на эту женщину, в панике цепляющуюся за обломки своей выдумки. И вдруг мне стало… жалко их. Жалко это мелкое, трусливое счастье, которое они выстроили на песке моего доверия.
— Как чудесно, — сказала я, и моя улыбка -то стала естественной, от этого ещё более страшной для них. — У меня тоже всё отменилось. Судьба, видимо. Решила, не пропадать же путёвке. Вы же не против, если я составлю вам компанию Последующие дни стали изощрённым исследованием человеческой природы под давлением. Их «рай» быстро превратился в золотую клетку. Я была тенью, вежливой, неуловимой и вездесущей. За завтраком я рассказывала истории из нашего общего прошлого с Игорем: как он ухаживал, как стеснялся. Света давилась апельсиновым соком. На пляже я просила Игоря намазать мне спину кремом, и его пальцы дрожали. Я заказывала в ресторане его любимое вино и говорила: «Помнишь, мы в Вероне тоже такое пили?» Он помнил. И по его лицу было видно, что это воспоминание сейчас для него — пытка. Но самым интересным были ночи. Тихие ссоры за стеной.
— Я больше не могу! — доносился сдавленный шёпот Светы. — Она смотрит на меня, как будто видит насквозь! Это пытка!
— Тише! Что я мог сделать? Это совпадение! — Игорь пытался сохранить остатки контроля.
— Совпадение?! Да она нас как щенков сюда заманила! Я чувствую! Ты со своим гениальным планом!
— А ты? Больная тётя! Гениально! У тебя всегда было больше воображения для драм, чем для логики! Их союз, склеенный похотью и адреналином обмана, трещал. Им не о чем было говорить, кроме меня. Я стала центром их вселенной, их общим кошмаром. И в этом была какая-то извращённая поэзия. Кульминацией стал ужин в последний вечер. Я надела чёрное платье. Цвет траура по ним, по нам, по прошлому. Ресторан был полон. И когда они уже надеялись, что кошмар кончается, я встала. Звонко стукнула ножом о бокал. Все обернулись.
— Дорогие друзья! — мой голос летел под своды, чистый и звенящий. — Я хочу сказать тост. За двух самых близких мне людей. Моего мужа Игоря и мою лучшую подругу Светлана. Они замерли. Игорь схватился за край стола, костяшки пальцев побелели. Света закрыла глаза, как ребёнок, надеясь, что если не видеть, то и тебя не увидят.
—. В нём прорвалась вся накопленная боль. — Они подарили мне… правду. Горькую, уродливую, режущую, как стекло. Они так хотели быть вместе, что подарили мне свободу. Спасибо вам. За то, что своим предательством… вы освободили меня от иллюзий. За вас! Я выпила вино до дна. Горькое, терпкое. Поставила бокал. Посмотрела на них в последний раз. Они не были больше врагами. Они были просто двумя жалкими, испуганными людьми, сидящими в луже собственного стыда перед лицом целого ресторана. Их роман, их тайна, их «особенная связь» — всё это было публично разоблачено как пошлый, дешёвый фарс. Я развернулась и пошла. Не оглядываясь. За спиной нарастал гул голосов, чей-то смех, звон посуды. Мой мир «после» начинался прямо сейчас, за этими стеклянными дверями. Костас ждал с моим чемоданом.
— Всё? — спросил он.
— Всё, — кивнула я. — Спасибо. В такси я опустила стекло. В лицо ударил тёплый, солёный ветер с моря. Я глубоко вдохнула. Пахло свободой. Горькой, выстраданной, оплаченной пятнадцатью годами жизни. Но моей. Больше не их. Я закрыла глаза. Скоро самолёт, скоро дом, скоро пустая квартира и тишина. Но эта тишина уже не будет пугающей. Она будет моей. А впереди… впереди была целая жизнь. И я знала, что теперь буду составлять её только из тех цветов, которые не ядовиты. Которые выбираю сама.
P.S. Иногда, чтобы выжить, недостаточно просто вырваться из огня. Иногда нужно пройти сквозь него, выжечь всё до тла, чтобы на пепелище смогло взойти что-то новое, сильное, настоящее. Они хотели украсть моё счастье. А подарили мне нечто большее — себя. Той, которая больше не боится остаться одной. Той, которая знает цену и словам, и молчанию. И знаете что? Это был самый дорогой подарок в моей жизни.