Знаешь, если бы мне лет двадцать назад на заводе сказали, что я буду не ключи гаечные в руках держать, а гитарный гриф, я бы только усмехнулся и предложил бы этому шутнику закурить. Но жизнь — штука похлеще любого сценария. Она не спрашивает, она просто ставит перед фактом.
Ритм заводского цеха
Всё началось не с консерватории, а с шума. Когда ты десять лет стоишь у станка, ты начинаешь слышать в этом грохоте музыку. Гул пресса, свист пара, лязг металла об металл — это же чистый бит! Я тогда ловил себя на мысли, что отстукиваю ритм пальцами по верстаку. Это был мой первый «барабан». Музыка сидела внутри, просто ей некуда было выйти через замасленные рукава спецовки.
Три аккорда за решеткой
По-настоящему я «услышал» гитару, когда вокруг стало слишком тихо. Те пару лет, что я провел за «хулиганку», стали для меня временем тишины и созерцания. Там, знаешь ли, всё по-другому. Гитара в камере — это не просто инструмент. Это форточка на волю.
Один старый сиделец показал мне первые три аккорда. Пальцы, привыкшие к тяжелому железу, сначала не слушались, струны резали кожу до крови. Но когда я впервые сложил их в мелодию, я понял: словами можно соврать, а звуком — никогда. Там я и написал свои первые строчки. Не про «розы-морозы», а про то, как болит душа, когда небо нарезано в клеточку.
«Музыка для меня — это не ноты на бумаге. Это шрамы, которые превратились в звуки».
Вернувшись, я понял, что к станку больше не встану. Я взял свою старую, битую жизнью акустику и пошел в кабаки. Пел то, что прожил сам. Люди чувствовали это. Они видели не артиста в блестках, а такого же мужика, который знает, что такое холод, голод и предательство.
Я пришел в музыку не за славой. Я пришел, потому что мне было что сказать, а слов просто не хватало. Пришлось добавить семь струн и немного надрыва в голосе.