«Тот самый Мюнхгаузен» (1979) – это не только остроумная советская трагикомедия Марка Захарова, но и глубокая притча о свободе личности и цене честности. Фильм вышел на экраны в конце эпохи застоя, 1 января 1980 года, и мгновенно полюбился миллионам. За внешним юмором и фантазией зрители сразу разглядели прозрачный намёк на себя и свою жизнь. Не случайно современники воспринимали историю барона Мюнхгаузена как сатиру на советскую действительность – аллегорию о том, как живого свободомыслящего человека «проще объявить безумным» или заставить замолчать, чем принять таким, каков он есть. Барон у Захарова и Горина – возвышенный герой, протестующий против лживого общества, отказывающийся жить по правилам, которые душат живую душу. Недаром критики называют его романтическим трикстером, чья главная «шалость» – умение видеть и обнажать неудобную правду. Спустя десятилетия этот фильм по-прежнему актуален: его крылатые фразы на слуху, а вопрос «а живу ли я сам по-настоящему?» заставляет задуматься и сегодняшних зрителей.
Свобода быть собой против давления системы
Мюнхгаузен в фильме предстаёт человеком, для которого быть самим собой – жизненная необходимость. Он живёт, руководствуясь внутренней правдой и фантазией, не оглядываясь на мнения общества, церковных догматов или власти. Его смелые выходки – добавлять «32 мая» в календарь, переписываться с Шекспиром, стрелять вишнёвыми косточками – окружающим кажутся безумными, ведь они нарушают привычный порядок. Но именно эта свободная личность бросает вызов миру бессмысленных правил. В глазах общества барон – сумасброд, «возмутитель спокойствия». В глазах же тех, кто чувствует его, он – чуть ли не единственный живой человек среди «правильных» мертвецов.
Система – будь то бюрократия XVIII века в Ганновере или условный портрет позднего СССР – показана как неповоротливый механизм, пугающийся всего нестандартного. Проявление свободной мысли и твёрдости духа опасно для такого порядка, оно терпимо только где-то вне системы или тайком. В фильме герцог и городские власти требуют от Мюнхгаузена публичного отречения: признать, что все его необычные истории – чушь, и тем самым сломать в нём стержень. Это как показательный «товарищеский суд» – коллективное давление, призванное исправить инаковидящего. Ради чего? Ради того, чтобы он стал «удобным». Живой человек слишком непредсказуем, а мёртвый (буквально или метафорически) – безопасен, им легче управлять.
Тут мы подходим к одной из самых горьких метафор фильма: «мертвым, но правильным». Барон соглашается убить в себе личность – подписывает собственное отречение, сжигает рукописи, имитирует самоубийство. Он становится мёртвым для общества, и сразу же из живого бунтаря превращается в «правильного» героя. Три года спустя Ганновер чествует его память: прежнего неудобного Мюнхгаузена уже нет, зато есть удобная легенда о «великом человеке, который никогда не лгал». Его дневники вдова Якобина издала, пригладив и приукрасив всё до полной фальши – вплоть до откровенных выдумок. Общество с наслаждением переписало барона под себя: теперь это безопасный символ, не мешающий порядку. Живое – уничтожено или приручено.
Однако парадокс в том, что для самого Мюнхгаузена такая «метафизическая смерть» и была настоящей гибелью. Отказаться от себя, от своей мечты и правды – для него хуже, чем получить пулю в лоб. Он даже говорит: «Это не мои приключения, не моя жизнь – она приглажена, причесана, напудрена и кастрирована. ...Когда меня режут, я терплю, но когда дополняют – становится нестерпимо». Проще говоря, жить чужой, удобной кому-то жизнью – невыносимо. И потому барон совершает чудо воскресения: возвращается живым, восстаёт против собственной «мертвости».
Где же мы сами порой соглашаемся быть «мертвыми, но удобными»? Это не про физическую смерть, конечно, а про те случаи, когда человек поступается своим «я» ради спокойствия. Быть может, каждый из нас хоть раз притворялся согласным с несправедливостью, умалчивал правду, отказывался от мечты – только чтобы его «не трогали», чтобы вписаться в требования семьи, работы, общества. Иногда мы словно отдаём свою живую душу в обмен на похвалу или безопасность. Фильм мягко подводит к мысли: заметить эти моменты – уже шаг к пробуждению. Вспомните барона: ведь он тоже сначала устал бороться и выбрал комфорт капитуляции. Но надолго ли хватило той мёртвой тишины? Его история учит нас прислушаться: не предаю ли я себя, превращаясь в удобного призрака в чьих-то глазах?
Почему правда кажется опасной, а ложь – безопасной?
Ещё один важный внутренний конфликт – страх правды. Почему быть честным так страшно, а лгать удобнее? В фильме это очень хорошо показано. Правда Мюнхгаузена – его фантастические рассказы, его открытая, прямая душа – пугает окружающих. Пугает, потому что ломает привычную картину мира. Правда вообще имеет свойство будоражить: она требует переосмыслить, изменить что-то, выйти из зоны комфорта. А ложь… Ложь гладит по головке: «всё нормально, всё как у всех, не высовывайся». Недаром чиновник из суда в картине искренне недоумевает: зачем барону этот 32 мая, эти бессмысленные чудеса? Зачем правда, которая раскачивает лодку?
В жизни ложь кажется щитом. Люди привыкают, что «правду говорить опасно» – можно навлечь гнев, потерять работу, испортить отношения. Система поощряет ложь: в авторитарной среде безопаснее согласиться, что 2+2=5, если начальство так велело. В советской культурной почве эта тема была болезненной – люди десятилетиями жили двойной жизнью, отличая официальную «правду» от настоящей. Мюнхгаузен же дерзко стирает эту грань. Он говорит пастору: чем мои чудеса хуже библейских? Почему вы верите печатной лжи, но не верите живому человеку? Барон обнажает неудобную правду и этим взрывает устои. Его правда опасна, потому что за ней стоит свобода. А ложь безопасна, потому что цепями связывает всех по рукам и ногам.
Фильм заставляет зрителя спросить себя: какой ценой мне даётся это ложное чувство безопасности? Возможно, правда о самом себе – о своих чувствах, мечтах – тоже кажется пугающей. Ведь признав её, придётся что-то менять, брать ответственность. Проще спрятаться в кокон бытовой лжи: «меня всё устраивает», «ничего не поделаешь», «так надо». Но тогда жизнь постепенно теряет краски. Можно стать теми самыми серъёзными, мрачными людьми, которых высмеивает Мюнхгаузен. Помните, он в финале с улыбкой говорит толпе: «Умное лицо – это ещё не признак ума, господа. Все глупости на земле делаются именно с этим выражением лица…» И советует: «Улыбайтесь, господа, улыбайтесь!» – как противоядие от застоя и страха.
Получается, правда кажется опасной, потому что освобождает нас. Стоит однажды улыбнуться и скорлупа треснет. Конечно, не каждый из нас – барон, готовый взорвать устои целого герцогства. Но в мелочах мы тоже можем выбирать честность: признаться в ошибке, озвучить несогласие, встать на защиту несправедливо обиженного. Маленькие шаги правды возвращают вкус к жизни. А ложь, какой бы уютной ни казалась, держит нас в тюрьме удобства. Недаром для Мюнхгаузена тюрьма не страшна, он даже радуется перспективе посидеть за решёткой, если это цена за право быть собой – «перестукиваться с Овидием и Сервантесом» в камере, но не предать свою душу. Физическая несвобода ему менее страшна, чем несвобода духовная.
Как оставаться настоящим и свободным?
Это, пожалуй, самый сложный вопрос – и для героя фильма, и для каждого из нас. Как быть настоящим, живым и свободным среди мира, который давит? У Мюнхгаузена свой рецепт: игра и любовь. Его фантазии – не бегство от реальности, а игровое переосмысление жизни. Он как ребёнок, который не стыдится воображать лучшее. Вокруг серость, пошлость, скука, а барон в ответ придумывает новую весну, добавляет лишний день мая, разговаривает со звёздами. Он творит свой мир играючи, и эта игра заразительна. Для него жить – значит играть, творить, шутить, радоваться. Система пытается эту игру сломать, заставить его «повзрослеть», то есть стать циничным и покорным. Но внутренний ребёнок барона в итоге побеждает.
Как же быть свободным в несвободном мире? Вероятно, рецепт у каждого свой, но Мюнхгаузен даёт универсальный совет: не принимайте слишком серьёзный вид. Не верьте тем, кто давит на вас своим «умным лицом» и правилами, убивающими радость. Сохраняйте внутри уголок, где горит ваша свеча – как у барона в его торте, помните сцену с именинным пирогом? Он пронёс огонь сквозь бурю. Наш внутренний огонь творит чудеса, если его не задуть. Иногда быть свободным – значит позволить себе маленький абсурд, шутку, смелый поступок наперекор всеобщей рутины. Начать говорить своим голосом.
Улыбайтесь, господа. Улыбайтесь! Это простое напоминание о том, что мы живые и значит, свободные, пока смеёмся и чувствуем. Фильм «Тот самый Мюнхгаузен» мягко берёт нас за руку и ведёт к этой свободе. Главное – не бояться сделать первый шаг навстречу себе. Смех сквозь слёзы, игра вопреки смерти, любовь превыше страха – вот что оставляет нам в наследство барон. И его наследство живёт в каждом, кто решается быть собой, несмотря ни на что. В конце концов, как говорит барон, «самое большое наслаждение на свете – быть самим собой».