Хочу рассказать вам историю одной семьи — семьи Потокиных, моих родственников по отцовской линии. Это история с очень горьким концом.
Мою тётю, Потокину Марию, звали Марусей. Для меня же она была «Лёлей» — крёстной матерью. Она была старшей сестрой моего отца. Жила она в Староалександровке, в Черниковке, со своим мужем Николаем и двумя сыновьями — старшим Николаем и младшим Владимиром.
В детстве мы с родителями навещали их. Я хорошо помню их бревенчатый дом на пригорке, а внизу — Староалександровское кладбище. Помню печку, на которую можно было залезть, и яблони-ранетки в огороде. Мама рассказывала, что первый их дом строил с ними мой отец, а потом они его продали и купили тот самый, который помню я. Дорога к ним была долгой: на автобусе до Новостройки, потом на троллейбусе до рынка в Черниковке, а оттуда — на маленьком автобусе в Александровку, да ещё и пешком с остановки.
Тётя Маруся не была образцом хозяйки: в доме было грязновато, а в её пирогах однажды папа нашёл клок волос. Какое-то время с ними жила моя бабушка, Лепестинья (я звала её Пестинья), которая тоже любила лежать на печи. Помню, как зимой у них не было воды, и тётя Маруся набирала во дворе снег в вёдра, чтобы потом растопить его.
Она очень хотела дочь, и, будучи моей крёстной, как-то привезла мне на день рождения платье и куклу, говоря, что некому больше дарить такие подарки.
Их старший сын, Коля, с детства страдал от ДЦП и сильно хромал. Младшего, Володю, я почти не помню. И первая трагедия семьи случилась именно с ним. Ему только исполнилось 18, и он готовился к армии. Парень отрастил длинные волосы и сфотографировался на память, сказав: «Вот сфотографируюсь с длинными, потом обреют, а на фото останутся». Эта фотография оказалась последней. Её теперь можно видеть на его памятнике,которая на его могиле
Володю убили. По словам взрослых, на какой-то драке в Староалександровке знакомый парень, Ядрёнкин, в пылу ссоры пырнул его ножом в ногу, попав в артерию. Володя умер от потери крови на руках у отца, который пытался его спасти. Убийцу, к горю и возмущению семьи, оправдали. Моя мама собирала документы, ходила по инстанциям, но это ни к чему не привело — судье, как говорили, «было положено на лапу».
Этот удар сломал родителей. Тётя Маруся, и до того болевшая диабетом и коловшая инсулин, стала сдавать ещё быстрее. Дядя Коля, державший умирающего сына на руках, начал сходить с ума от горя.
Беда не оставила семью в покое. Со старшим, Колей, случилась новая беда. С его больной ногой произошло что-то ужасное, начались невыносимые боли. Врачи помочь не смогли. Я читала его предсмертную записку — крик о помощи, обращённый к докторам, с подробным описанием мучений. Он не выдержал и повесился.
Тётя Маруся с дядей Колей остались вдвоём в своём домике. Потом они, как и многие тогда, переехали из Александровки в Сипайлово, в кооперативную квартиру на улице Жукова. Папа помогал им перевозить вещи и ворчал, что тётя тащит в новую квартиру старый хлам.
Дядя Коля в новой квартире прожил недолго. Его состояние ухудшалось, и тётё Марусе периодически приходилось помещать его в психиатрическую больницу там же, в Александровке. Я стала последней из родни, кто видел его живым. Тётя попросила меня отвезти ему передачу. Я помню ту больницу, свой страх в пустой приёмной, палату. Дядя Коля в тот день выглядел почти нормально: ходил, хорошо и с аппетитом ел, разговаривал, даже жаловался на соседа-татарина, который клянчил еду. Я покормила его, мы поговорили, я уехала. А через несколько дней он умер.
Тётя Маруся осталась совсем одна. Она тяжело болела: диабет прогрессировал, ноги опухали и гноились, она передвигалась на костылях. Квартира была кооперативной, и за ней оставался долг. Мои родители договорились с тётей: они выплачивали оставшуюся сумму, а она прописывала в квартиру меня, её крёстницу. Это было и своеобразным возмещением — когда-то папа помогал им строить первый дом, и его доля так и не была возвращена.
При попытке прописаться в лелину квартиру я столкнулась с уфимской бюрократией в 93-м. Чиновник наотрез отказал, ссылаясь на нормы квадратуры. Но мама, знавшая, что для приватизированного жилья действуют другие правила, добилась разрешения через исполком.
Тут я должна покаяться. Я, молодая, глупая, после института, в лихие 90-е, работавшая проводницей, оказалась ужасной помощницей. Я плохо ухаживала за тётей, не понимала её нужд, из-за моей неопытности её бельё после стирки становилось серым. Я приводила в квартиру друзей, когда она лежала в больнице. В итоге, обидевшись и разочаровавшись, она попросила меня уйти. Я вернулась к родителям, а за тётёй стала ухаживать моя мама. Говорили, тётя Маруся даже пыталась на костылях дойти до ЖЭУ, чтобы выписать меня, но у неё не получилось.
Потом у меня родился сын. Я была занята малышом, а к тёте ездила мама и иногда навещал дядя Вася, старший брат моего отца. И вот в один из майских дней дядя Вася пришёл к нам и, дождавшись, пока уйдут соседки, тихо сказал: «Тётя Маруся повесилась. Я зашёл к ней, а она в коридоре...»
Так завершилась история семьи Потокиных. Младшего сына убили, старший и мать покончили с собой, отец умер в психиатрической больнице. Квартира в Сипайлово всё же досталась нам — там стали жить мои родители.
