1996 год. Леониду Филатову — актёру, режиссёру, автору пьесы «Про Федота-стрельца» — исполнилось 50 лет. Казалось бы, расцвет сил. Но вскоре его организм сдался: несвоевременно диагностированный сахарный диабет и инсульт окончательно разрушили его почки. Врачи удалили их обе. Прогнозы были безрадостными — диализ, осложнения, неизбежный финал.
Филатов выглядел в больнице неутешительно худым, бледным, словно привидение. Друзья вспоминали: он шутил, но глаза были другие — усталые и далёкие. Казалось, человек уже попрощался с жизнью.
«Деда, погоди!»
Но однажды в его палату вбежала Оля. Двухлетняя внучка — точнее, дочь пасынка Дениса от первого брака его жены Нины Шацкой. Филатов никогда не делил детей на «своих» и «чужих». Для него Оля была настоящей внучкой.
Он поднялся с кровати — сам, без помощи — и повёл её гулять в сквер. Там были качели, песочница, солнце. Оля бегала впереди, её коротенькие ножки не поспевали за длинными шагами деда. И она кричала, запыхавшись: «Деда, погоди! Деда, погоди!»
Филатов останавливался. Ждал. Брал её руку. И шёл дальше — медленно, как она.
К своей внучке он начал «сбегать» из больницы снова и снова. Медсёстры волновались: пациент на диализе не может самовольничать. Но он ускользал. «У меня дела, — говорил он. — Меня внучка ждёт».
Шесть лет на слове «погоди»
Так продолжалось годами. Оля росла, и её крик «Деда, погоди!» становился громче, увереннее. А для Филатова эти слова превратились в мантру, в якорь, в причину, ради которой стоит вставать по утрам.
«Я крал себя у чутких медсестёр, — напишет он позже. — Ноздрями чуя острый запах воли, и убегал к двухлетней внучке Оле — туда, на жизнью пахнущий простор».
Когда в 2001 году, за два года до смерти, он напишет стихотворение «Дай руку, деда», это будет не ретроспекция. Это будет исповедь человека, которого буквально вытащила из могилы маленькая горячая ладошка.
Стихи получились суровыми, почти безыскусными — редкость для Филатова, мастера лёгкой рифмы и остроумия. Здесь нет шуток. Есть больница, «соседние койки», те, кто «хирели, сохли, чахли, уходили». И есть Оля, которая «с другого края поля несётся с истошным криком».
Финал стихотворного цикла — не смерть, а продолжение: «И я гожу, я всё ещё гожу». Глагол «годить» — архаичный, деревенский, про запас прочности. Филатов выбирает его осознанно. Он не «живёт» — он «годит», выдерживает, держится. Ради руки в своей руке.
Что стало с Олей
Сейчас Ольге Золотухиной тридцать один год. Она не стала актрисой, не выбрала публичную жизнь. По словам матери, Оля пошла по стопам отца Дениса, который стал священником отцом Дионисием. Ольга — регент в Покровском женском монастыре в Москве.
В 2003 году, когда умер Филатов, ей было девять лет. Возможно, именно тогда она впервые поняла: это была не игра. Это была спасительная миссия, которую выпало выполнить двухлетнему ребёнку — удержать великого человека в жизни словами, которые он сам превратил в поэзию.
«Дай руку, деда»
Тот клятый год, тому уж много лет, я иногда сползал с больничной койки.
Сгребал свои обломки и осколки и свой реконструировал скелет.
И крал себя у чутких медсестер, ноздрями чуя острый запах воли,
Я убегал к двухлетней внучке Оле, туда, на жизнью пахнущий простор.
Мы с Олей отправлялись в детский парк, садились на любимые качели,
Глушили сок, мороженое ели, глазели на гуляющих собак.
Аттракционов было пруд пруди, но день сгорал, и солнце остывало,
И Оля уставала, отставала и тихо ныла: «Деда, погоди».
Оставив день воскресный позади, я возвращался в стен больничных голость,
Но и в палате слышал Олин голос: «Дай руку, деда, деда, погоди…»
И я годил, годил, сколь было сил, а на соседних койках не годили,
Хирели, сохли, чахли, уходили, никто их погодить не попросил.
Когда я чую жжение в груди, я вижу, как с другого края поля
Ко мне несется маленькая Оля с истошным криком: «Деда-а-а, погоди-и…»
И я гожу, я все еще гожу и, кажется, стерплю любую муку,
Пока ту крохотную руку в своей измученной руке еще держу.