Part IV.
Часть 2:
Тронувшись дальше, унося с собой привкус снежной дороги и тревожные отголоски встречи, каждый вернулся к своей вахте. Я занял место штурмана, но сон бежал от меня, как вода от гусиного крыла. Последние часы, словно клубок змей, продолжали извиваться в голове. Наматывая километр за километром на безмолвный барабан судьбы, я размышлял об исполинской разнице между нашей юркой легковушкой, на которой преодолевали сотни километров, и стальной крепостью – большегрузом, с его полуприцепом, семнадцатью с половиной метрами упрямой длины, четырьмя метрами горделивой высоты и массой, что тянула почти к пятидесяти тоннам. Никто из нас, простых смертных, не водил прежде подобных левиафанов.
А ведь поездка на "девятке" по зимним дорогам тоже была своего рода приключением. Ветер выл в щелях, печка еле грела, но в этом был свой шарм, своя суровая романтика. Дорога становилась нашим домом, а редкие попутные машины – мимолетными попутчиками в этом бесконечном путешествии. Останавливались у придорожных кафе, где пахло крепким чаем и жареным мясом, знакомились с такими же странниками, глотающими дорожную пыль. Каждый километр был победой, каждая поломка – новым опытом.
Еще дома, в тишине кабинета, когда маршрут только чертился на карте, я твердо решил: никаких компромиссов – только "Volvo". Лишь эта машина, казалось, способна обуздать бескрайние просторы Родины, стерпеть колкий холод зимних ветров и не сломаться под гнетом того самого "небольшого" перегруза, которым так щедра русская душа. И теперь, когда дорога испытывала нас на прочность, я, лишь, утверждался в своем мнении. Среди бесчисленного племени грузовиков, "Volvo" оставалась символом надежности и силы. Слова "лучше "Volvo" может быть только новая "Volvo"" звучали не как реклама, а как негласный девиз дальнобойщиков.
——————
Подъезжая к Казани, сердце Волги встречало нас тихим предчувствием. Мы выехали на мост, чьи стальные нервы дрожали под тяжестью времени. Впереди, как зловещий мираж, возник пост. "КПМ" – промелькнуло в свете фар. Гаишник, словно механическая марионетка, поднял свой жезл где-то в районе колен, и в этом небрежном жесте я прочитал дурное предзнаменование. Останавливаюсь, опускаю стекло, и в лицо ударяет морозный ветер, принося обрывки фраз с чужого берега сознания. Интересуюсь причиной остановки. В ответ – невнятное бормотание на смеси русского и неведомого языка, из которого я выхватываю лишь два слова, словно крик тонущего: "сержант" и "дай". Так и не понял, что он имел в виду: жалкую часть фамилии или наглое требование взятки. Протягиваю ему документы, словно смиренно вручаю свою судьбу.
Инспектор "Дай", словно хищная птица, вцепился взглядом в свидетельство о регистрации, суетливо сверил номер, а затем, с наигранной задумчивостью, почесал за ухом, словно в этом почесывании заключался глубокий смысл. "Откуда и куда, а?" – прозвучал вопрос, словно выстрел в тишине. Мы заранее договорились, что конечный пункт – златоглавый Питер – не называем. Говорим следующий по курсу город, чтобы не спугнуть удачу. "В Чебоксары, – отвечаю я, – из Улан-Удэ".
Он обошел нашу машину, словно опытный охотник, окинул нас равнодушным, скользящим взглядом, и вынес свой приговор: "Загоняйтэ машину". Указал на темную пасть ворот, ведущих в утробу поста. "Досмотр будем дэлать".
"На каком основании, позвольте узнать?" – спрашиваю, стараясь скрыть раздражение. "В чем причина?"
Заявляет, как отрезал: "У нас тут КПМ (контрольный пост милиции), а это тэбе не какая-то там ГИБДД. У нас, видишь ли, особые полномочия – имеем право досматривать любой транспорт. Закон такой!". Спорить бесполезно. Загоняем в тесный бокс. Инспектор требует открыть багажник, все двери, капот. Спрашивает, словно фокусник, достающий кролика из шляпы: "Оружие, наркотики, рыба?".
Из салона достаю чехол со своим помповым ружьем, достаю и разрешительные документы. Он медленно изучает их, словно пытаясь вычитать между строк тайный смысл, затем уносит на пост для сверки. Я стою и наблюдаю, как разворачивается этот странный спектакль.
Он выхватывает ружье из чехла. В тишине бокса этот звук кажется выстрелом.
Предупреждаю, стараясь сохранить спокойствие: "В патроннике патроны!"
Он бросает на меня взгляд, полный равнодушия, и изрекает: "Нэльзя чтобы патроны были в патроннике! Это нэ положено!". Объясняю, что не успели извлечь, так как по дороге за нами увязалась "девятка", словно тень. Думаю, сейчас начнется допрос с пристрастием: "Кто? Где? Номера?". Но страж закона словно не слышит моих слов. Он, как завороженный, начинает извлекать патроны, с каким-то маниакальным удовольствием передергивая цевье, дергая им так, словно у него личный счет к этому помповому механизму. Достав последний, пятый, патрон, он подносит его к носу и жадно втягивает воздух, словно пробует редкий татарский деликатес. Затем, словно сомелье, оценивающий букет вина, подносит его к свету, выискивая следы копоти – не иначе, как пытался определить выдержку пороха по году урожая. Все сияет чистотой. И тут происходит нечто невообразимое. Нарушая все правила и инструкции, словно маньяк с игрушечным пистолетом, он вскидывает ружье и начинает палить… в "своих"! "Бах!" – кричит он, словно неугомонный ребенок, играющий в войнушку, – "Убиты!". Он стоит спиной ко мне, словно даже не подозревая, что я наблюдаю за этим безумием… а может быть, ему просто наплевать на условности, и на меня тоже. Начинает озираться по сторонам, выискивая укрытие, словно действительно оказался на поле боя – наверное, в его голове разыгрался остросюжетный боевик, где он – бравый солдат, в одиночку отбивающий атаку врага.
В этот момент раздается резкий окрик из-за стола. Офицер, до этого безучастно наблюдавший за нами, обрывает поток бреда: "Дайфуллин, прэкрати!". Мне, почему-то, кажется, что эта фамилия-скороговорка – обычное явление за этими стенами, своеобразный местный мем. И я смутно вспоминаю, где уже слышал это странное сочетание звуков: "Сержант Дай…"
Дайфуллин, словно очнувшись от наваждения, откладывает оружие и поворачивается ко мне. Снова почесывает за ухом, словно пытается отогнать навязчивые мысли. У него на лице, словно на глиняной маске, застыло выражение усталости и какой-то затаенной тоски. И направляется к машине. Похоже, решил отыграться на нас. Приказывает выложить все сумки. "Что там, я спрашиваю?" – спрашивает он устало, словно уже заранее зная ответ. Отвечаем, как по писаному: "Одежда, сменка". Он тычет пальцем в одну из них: "Ставь сюда, будем проверять твой шмот".
Ничего не обнаружив, он разочарованно смотрит на оставшиеся сумки, словно понимая, что и там его ждет пустота. Подходит к багажнику, словно его магнитом тянет, и вот тут его взгляд загорается алчным огнем – ну, точно, как у кота, увидевшего сметану. Он потянулся рукой к уху, словно за подсказкой у какого-то невидимого советчика, поворачивается ко мне и тычет пальцем в багажник: "Эй, хазяин, подари, а?". И тянет из недр багажного отделения новенький автомобильный пылесос в блестящей упаковке. Я смотрю на него, не находя слов.
Пока я пытаюсь осмыслить происходящее, он повторяет, словно заведенный: "Хазяин, ну што тебе стоит, подари, а?". И снова эта маниакальная привычка – хвататься за ухо, словно там поселился невидимый клещ, требующий немедленной эвакуации. Меня это начинает раздражать. "Не могу, – отвечаю я, – это подарок жены".
"Почему нэ можешь, а? Жэна еще подарит, а мнэ нужен, сильно нужен" – спрашивает он, сузив глаза, словно он не гаишник, а рентгеновский аппарат, и пытается высмотреть в моей черепной коробке спрятанные мотивы.
"Подарок не дарят", – отрезаю я и властно выхватываю у него пылесос, возвращая его в темное чрево багажника. "Досмотр окончен?" – спрашиваю, чувствуя, как внутри нарастает тревога.
В голове лишь одна мысль: "Сейчас начнется…". Я знал, что стоит отдать ему этот долбанный пылесос, и все закончится, но что-то внутри противилось этому. Откупаться от наглости – не в моих правилах. И тут меня осеняет страшная мысль: а вдруг он таким образом пытается нащупать путь к спрятанным деньгам? А сумма там не маленькая. И тут меня охватывает настоящий, леденящий душу страх. Новосибирска, с его камуфляжем, было недостаточно. Что делать? Уступить этому наглецу? Но это вызовет еще больше подозрений. Он смотрит на меня в упор, ожидая ответа. А я стараюсь скрыть свои чувства за маской безразличия. Жду ответа на свой вопрос, понимая, что отступать некуда.
Он поднимает коврик над запаской, шарит там рукой, словно ищет клад – ничего интересного. Начинает щупать сиденья в салоне, перекладывает одеяло и подушку, словно пытаясь найти спрятанный под ними тайник. Залезает в бардачок, заглядывает под сиденье, берёт зеркало и начинает тщательно осматривать днище машины, словно пытается высмотреть там чертей, притаившихся в сырых закоулках. Когда он дополз до открытого капота, я не выдержал. Нужно что-то сказать, чтобы прекратить этот балаган, чтобы разорвать гнетущую тишину, чтобы сбить волну напряжения. Он глубоко, разочарованно вздыхает и снова тянется к своему проклятому уху. Я, словно заведённый, повторяю свой вопрос: "Досмотр окончен?".
Похоже, он и сам это понял. "Всё, пАшли прАтокол сАставлять", – говорит он и разворачивается, словно уходит с постылого зрелища.
Теперь, уже, и я глубоко вздыхаю в облегчении. "Пронесло", – думаю я, и мы направляемся в здание поста. Пока они там будут писать протокол, я возвращаюсь к машине. Дайфуллин же, словно выполняя свой долг, выходит на дорогу, чтобы "помогать" своим коллегам. Знаю я, как они "помогают"… Мы быстро собираем нашу поклажу, стараясь не терять времени в этом холодном и негостеприимном месте. В моей голове роятся мрачные фантазии. Я представляю, как этот субъект находит деньги, как эта информация, словно грязная волна, расползается по шоссе. А это ничего хорошего не сулит.
"Всё хорошо, что хорошо кончается", – говорю я себе, и мы, наконец, въезжаем в долгожданную Казань, оставляя позади этот неприятный эпизод, словно дурной сон.
——————
В Москву мы заезжаем вечером 23 февраля. Успеваю сделать все свои дела до конца рабочего дня. Лишь, немного, передохнув с дороги, снова выезжаем в путь – в сторону Питера. Москва проводила нас праздничным салютом . Миллионы огней вспыхивали в ночном небе, расцветая фантастическими цветами в морозном воздухе, словно сама история приветствовала нас, странников, идущих к своей цели.
Въехав в Питер, мы, словно зачарованные путники, приближались к Литейному мосту. Город, облаченный в ночную дымку, казался сказочным видением, сотканным из света и тени. Набережные, как каменные стражи, хранили вековую тайну. Подъезжая к самому мосту, мы утыкаемся в багровый свет светофора. Останавливаемся, завороженно глядя на монументальные конструкции и отражения огней на темной глади Невы. И, в этот самый момент, из динамиков нашего приемника, вырываются хриплые аккорды песни:
…….Товарищ сержант, два часа до рассвета Ну что ж ты, зараза, мне светишь в лицо Товарищ сержант, скоро кончится лето И ночь хороша словно сказочный сон В карманах голяк, я опять на мели И рад бы домой, да мосты развели Товарищ сержант, забудь обо всём и со мной покури….
И, словно по злой иронии судьбы, прямо на наших глазах, тяжелые пролеты Литейного моста начинают медленно расходиться, возвещая о наступлении ночи, полной тайн и неожиданностей… Зрелище было завораживающим: две огромные стальные "крыла" медленно поднимались вверх, открывая путь кораблям и, словно, указывая нам на то, что наша дорога впереди полна неизвестности и волшебства.
Продолжение следует….
Впереди еще много дорог и историй, дорогие друзья!
#историидальнобойщика
#дорога
#2008год
#жизньнатрассе
31/01/26