Привет! Я Полина.
Я никогда не видела моря, пока мне не предложили выйти в экспедицию на НИС «Академик Мстислав Келдыш» в 2016 году. Рассказываю, как молодой учёный оказалась за полярным кругом, среди приборов, пиратских фантазий и следов Джеймса Кэмерона, и зачем мы изучаем Арктику.
О себе и об этом канале → здесь. Это первая история из рубрики «Наука на коленках» → введение в рубрику.
От мечты к палубе
Как и многие дети, я мечтала о приключениях. Только мои «девичьи» фантазии росли не на куклах, а на книгах Владимира Обручева, Жюля Верна, рассказах Джека Лондона о Севере и документалках Жака-Ива Кусто. Годами я лелеяла образ белого континента, штормов и бескрайней воды, не веря, что когда-нибудь окажусь там сама. До двадцати шести лет я ни разу не видела моря — океан существовал лишь на страницах и экранах, оставаясь недостижимым горизонтом
В 18 лет я планировала поступать на журфак, защиту информации или геолого‑географический факультет. Меня бы устроил любой из этих вариантов. Но несмотря на серебряную медаль, папки с грамотами и опыт работы юным журналистом, я чувствовала себя потерянной: казалось, меня «никуда не возьмут». В этом состоянии я оказалась в приёмной комиссии ТГУ, где декан физфака так красочно и убедительно расписал перспективы физического образования, что я оставила документы именно там. Так, от безысходности и прагматизма, а не от страсти, я стала студенткой-физиком. И это выбор, о котором я не сожалею. Физика стала для меня инструментом логического осмысления мира, а литература — тайной любовью.
Позже, после личного кризиса, когда мне было 22-25, я чётко поняла: хочу заниматься наукой всерьёз. На кафедре Астрономии и космической геодезии меня не поддержали в этом стремлении. В тот момент мной овладели обида, максимализм и горькое отчаяние. И именно на этом фоне я решилась на резкий поворот: оставить позади изучение задач небесной механики, космической геодезии и шагнуть в совершенно незнакомую научную область.
Я поступила в аспирантуру Института оптики атмосферы СО РАН. Тогда я ничего не знала об аэрозолях, а оптика, ключевой раздел для этой специальности, была моим самым нелюбимым предметом ещё со школы. Зато я умела программировать, строить модели и имела опыт походов — этого оказалось достаточно.
На первой встрече мой будущий научный руководитель, Михаил Васильевич Панченко, рассказывал о работе лаборатории оптики аэрозоля, и я вдруг увидела шанс попасть в морские и лётные экспедиции. Помню лишь, как внутри всё вспыхнуло. Это был не просто «да», а порыв: желание увидеть море, почувствовать небо, не как туристка, а как исследовательница у приборов в шторм или полярную ночь. Я готова была на всё, лишь бы оказаться там.
Сейчас та грандиозность желания вызывает у меня ироническую улыбку. Я не знала, сколько открытий, страстей и трудностей ждёт впереди. Но за этой улыбкой — огромное уважение к тому потерянному ребёнку с книгой о море, Арктике, который во что бы то ни стало пошёл этим путём.
Весной 2016 года мне предложили участие в морской экспедиции Института океанологии им. П. П. Ширшова. Детские мечты вдруг обрели шанс стать реальностью.
Подготовка и отъезд
В конце июня я отправилась в Москву, отметиться в Институте океанологии и встретиться с Владимиром Петровичем Шевченко, который курировал меня при подготовке к первой моей морской экспедиции. Он познакомил меня с некоторыми коллегами, объяснил, какие шаги нужно пройти перед отъездом, помог разобраться, что делать с оборудованием, часть которого я привезла с собой. Я взяла кое-какие личных вещей и направилась в Петербург, чтобы оформить морские документы. Это заняло у меня две с половиной недели, но времени хватило лишь на самое необходимое. С оформлением документов, жизнью в Питере и знакомством с Арктическим и антарктическим научно-исследовательским институтом (ААНИИ) — это отдельная история, которая будет рассказана в следующей статье.
Наконец-то сбывается мечта моего детства. Я поднимаюсь на борт, и впереди — бескрайнее море. Впервые вижу порт во всей его суете: суда, рабочих, нескончаемый гул и суета перед отходом. И среди всего этого — я, воображающая себя полководцем, готовым завоевать не только научно-исследовательское судно, но и его экипаж, который, конечно, ни о чём таком и не подозревал.
На деле же я была до глубины души растеряна. Этот новый мир казался мне чужим, почти враждебным. Я плохо помню, как «Келдыш» покидал Архангельск: тревога сжимала грудь, а в голове билась одна мысль «вдруг я всё испорчу»?
Перед выходом в море мне удалось немного погулять по Архангельску, пробежаться по его уютному маленькому Арбату и узнать, что нашу экспедицию возглавит Флинт. Но не тот, что из «Острова сокровищ», а Михаил Владимирович Флинт — известный биоокеанолог и доктор биологических наук. Тем не менее в те первые минуты (да и по сей день) его образ в моем воображении неразрывно переплетается с персонажами Стивенсона.
Первые часы на борту
Выйдя впервые в море, я всё ждала, когда же почувствую его запах, о котором все говорят. Но кроме ароматов корабля — камбуза, краски, топлива, табака и пота — ничего другого не улавливала. И с тех пор для меня море пахнет именно так — кораблё и только им.
Первые дни палубы и трапы казались лабиринтом. Я путала, где моя каюта, где лоцманская, метеолаборатория, капитанский мостик — и главное, где камбуз. Хотя запахи оттуда всегда подсказывали путь.
До экспедиции я не подозревала, как устроен научный флот: разделение на экипаж и научный состав, круглосуточная работа, смены, график завтрака, обеда и ужина, подстроенный под них, каюта, быт.
Еда, которую я ела в этой экспедиции, по сей день остаётся для меня самой вкусной. Связано ли это с первыми яркими впечатлениями или мастерством работников камбуза на «Келдыше» — я не знаю. Позже, на НЭС «Академик Фёдоров», мне не нравилось, как нас кормят: для меня это было очень жирно и часто невкусно, а порой удивляли весьма странные сочетания в еде. В 71-й экспедиции в 2018 году, работая опять на «Келдыше», мне показалось, что еда уже не столь изысканна, хоть и оставалась вкусной. Ну, а про летние экспедиции, в которых я работала с 2020 по 2025 год, питались мы весьма специфически. Но об этом в других статьях расскажу.
Больше всего меня тогда поразило, что на завтрак в море может быть шведский стол. Сейчас я уже понимаю, что это была некая вариация его или импровизация. Но в тот момент, когда ты впервые видишь, что можешь выбрать себе из нескольких блюд и напитков, тебя пронизывает такой восторг, что хочется закричать: «Я съем всё подряд! Несите всё, что есть — в меня всё влезет!»
Что делать, если ты боишься нажать не ту кнопку
Пока я осваивалась на «Келдыше», путала каюты, искала камбуз по запаху, играла в настольный теннис и слушала истории про «Титаник» (об этом чуть позже расскажу), судно шло к месту работ. И однажды до меня дошло: а чем, собственно, мы здесь занимаемся? В те первые дни мой мир был узким: сажемер, счётчик частиц, шумный насос, фильтры, старенький ноутбук.
Страшно было допустить ошибку — что-то куда-то не то записать, не ту кнопку нажать. Ещё в лаборатории, перед отъездом, меня обучали работе с оборудованием и немного пугали историями: как у них переставали работать приборы, как ошибались и неверно ставили фильтры, или как программы и приборы категорически отказывались работать.
Я полагала, что, выучив все их ошибки и все шаги работы с оборудованием и ходом измерений, смогу избежать всего этого. Наивная.
Разобраться с приборами мне помог Георгий Викторович Малофеев — старший коллега, который уже сотрудничал с нашей лабораторией. Именно он провёл меня в лоцманскую и помог разместить оборудование. Затем я влилась в работу отряда по изучению пассивной примеси и аэрозолей — одного из многих научных групп на борту.
Постепенно я поняла: мой участок лишь малая часть большой, рутинной, но необходимой работы. 66-й рейс «Келдыша» — одна из многих экспедиций, которые Институт океанологии регулярно проводит в Арктике. На этот раз мы работали в Карском море, у берегов Новой Земли.
Основные задачи были практическими и конкретными:
- Изучить, как весенний сток Оби и Енисея влияет на состав воды в приустьевых зонах — эти данные нужны для долгосрочного моделирования климатических изменений.
- Проверить состояние районов, где в советское время захоранивали радиоактивные отходы — не для поиска катастрофы, а для планового мониторинга.
- Измерить параметры воды, донных отложений, планктона и атмосферных аэрозолей — чтобы пополнить базу данных, которая собирается десятилетиями.
На борту работали специалисты из разных городов — Москвы, Санкт-Петербурга, Томска, Владивостока. Кто-то брал пробы воды, кто-то анализировал донные отложения, кто-то следил за течениями. А я, в отряде по изучению аэрозолей, отслеживали состав частиц в воздухе над морем, ведь даже они могут влиять на образование облаков и таяние льда.
Не было ни драмы, ни героизма только ежедневная работа: измерения, замена фильтров, запись данных, совещания в кают-компании. Иногда, ожидание подходящей погоды или нужного участка моря. А порой ремонт сломавшегося сажемера в шторм.
Сейчас, уже годы спустя, я понимаю, что всё это — неотъемлемая часть экспедиционной романтики и быта, а ещё огромной смекалки, потому что оборудование ломается всегда и постоянно, и заставить его работать вдали от суши, из того, что есть с собой, весьма увлекательная задача.
И всё же, несмотря на рутину, в этом был свой смысл. Каждый рейс, как новый кусочек пазла, который учёные складывают уже много лет. И даже мой маленький вклад — часть этой долгой, спокойной, незаметной для большинства работы.
История с «Титаником»
Меня удивило, что на судне есть бассейн, сауны и тренажёрный зал со столом для настольного тенниса. В последнем я проводила почти всё свободное время. До экспедиции я не представляла, как устроено настоящее морское судно. Мои образы формировались по книгам про пиратов и фильмам Кусто. В тот момент я не имела ни малейшего представления о научно-исследовательском флоте и его богатой истории.
Оказалось, что судьба «Келдыша» тесно переплетена с историей «Титаника» — и с реальным кораблём, и с голливудским блокбастером. До съёмок фильма Джеймс Кэмерон уже работал здесь, снимая документальные ленты о глубоководных исследованиях. Именно с этого судна стартовали погружения к затонувшему лайнеру: пока «Миры» работали на глубине 3800 метров, «Келдыш» служил плавучим штабом и съёмочной площадкой для сцен «нашего времени». В кадре мелькают его интерьеры, а создатель аппаратов Анатолий Сагалевич и пилот Евгений Черняев играют сами себя, стирая грань между советской наукой и голливудским блокбастером.
На шестой палубе до сих пор висит фотовыставка тех лет, а в некоторых закутках можно найти старые наклейки съёмочной группы. Экскурсия по судну обязательно включает эту историю. А иногда в середине рейса устраивается показ документалок Кэмерона.
И вот, когда наш 66-й рейс подошёл к концу, я сидела на носу «Келдыша», пила сидр, а может быть, это было пиво, сейчас уже и не вспомню, болтала с коллегой о разном и ждала, когда в Архангельске разведут мосты. Город спал, вода была зеркально тихой. В голове неожиданно заиграла музыка из «Титаника». Я вдруг остро осознала: я на борту того самого легендарного судна. На мгновение мелькнула шальная мысль: «А что, если встать на бак и раскинуть руки, как Роуз?» Но я лишь улыбнулась этому порыву и просто открыла ещё одну бутылку, наслаждаясь моментом и магией тихой тёплой августовской ночи.
Рутина, шоколад за 1000 миль от дома и почему я всё проспала
Постепенно я погрузилась в экспедиционные будни: завтрак, планёрка в каюте-компании, работа, обед, снова работа, ужин. И так — по кругу. Жизнь на судне не затихала ни на минуту.
В часы отдыха, а они иногда выпадали даже посреди рабочего дня, когда небо затягивало тучами, опускался туман или поднимался ветер, переходящий в шторм, работать в лоцманской было особенно трудно. Тогда я брала личный ноутбук и уходила в кают-компанию или свою каюту.
Помимо научной рутины была и корабельная дисциплина. За сорок дней пути учебную тревогу объявляли всего пару раз — этого достаточно, чтобы освежить навыки, не мешая работе. О ней всегда предупреждали заранее: либо накануне, либо утром — примерно так: «Сегодня в 14:00 — общесудовая тревога, сбор на шлюпочной палубе».
В назначенное время по всему судну разносился оглушительный сигнал — семь коротких гудков и один длинный. Это международный сигнал бедствия. В реальной ситуации за ним последовала бы высадка в шлюпки, но для нас это была проверка: все ли успели вовремя надеть спасательные жилеты, добраться до своей точки сбора и не забыли ли взять с собой тёплую одежду.
Для экипажа это была рутина, отработанная годами. Для меня напоминание: мы далеко от берега, и здесь действуют другие правила. Со временем я перестала волноваться, но всё равно чувствовала лёгкое напряжение: вдруг однажды это будет не учение?
Особым развлечением стал настольный теннис. А по вечерам, если не было вахты, мы собиралась и смотрели фильмы, обсуждали прошедший день… А я большую часть рейса, кажется, проспала. Меня постоянно укачивало, и от этого клонило в сон.
Именно поэтому я проспала самое удивительное событие всего рейса — историю, которую, наверное, до сих пор пересказывают с восторгом и смехом. И теперь уже трудно понять, где заканчиваются факты и начинаются легенды
Это случилось в одном из заливов Новой Земли. «Келдыш» стоял на якоре уже сутки. На берегу работали учёные, их забрасывали туда на «зодиаках». Всё шло по плану: солнце не спешило садиться, работа кипела и на суше, и на борту. И вдруг, к судну подплывает белый медведь.
С капитанского мостика объявили: «К борту подошёл белый медведь!». И все, кто был свободен, выбежали на палубу. Зверь плавал вокруг корабля, вытягивал морду, принюхивался, позировал на десятки камер. Казалось, он знал, что происходит нечто особенное.
Но дальше — самое странное. Некоторые из научного состава, увлечённые моментом, решили… покормить его. Как в зоопарке. Кто-то бросил кусок хлеба, кто-то — остатки еды. Медведь, конечно, отреагировал и начал кружить ближе.
А между тем на берегу застряла группа учёных. Их «зодиак» не мог подойти к борту — между ними и кораблём теперь плавал медведь, и никто не решался подбираться близко.
С мостика то ли с просьбой, то ли с приказом разнеслось:
— Не кормите медведя! Группа на берегу не может вернуться!
Я узнала обо всём этом утром от сонных, но возбуждённых коллег. Они показывали фото, видео, спорили, кто что видел, где стоял, как медведь «смотрел прямо в глаза». А я только слушала и чувствовала горькую, почти детскую досаду.
Представьте: вы спите, а за бортом — живой белый медведь, история, которая станет легендой рейса… А вы проспали. Остались лишь чужие рассказы, фотографии и чувство, что упустила что-то настоящее, живое, невозможное.
Зато однажды меня всё же выманили из койки — последней шоколадкой. Ребята зашли в каюту, стали шуршать обёрткой прямо у моего уха. «Смотри, какая плитка! Последняя!» — говорили они. И ведь добились своего! Сонная и уставшая, я кое-как разлепила глаза и, покачиваясь, на автопилоте шла за ними через лабиринты палуб и трапов в кают-компанию. Ведь это действительно была одна из последних шоколадок — рейс уже подходил к концу.
Будучи неопытной, я не обзавелась стратегическим запасом: ни шоколада, ни кофе, ни сгущёнки, ни спиртного, ни даже лишнего чая — ничего из того, что могло бы спасти в трудную минуту или стать валютой для обмена. В следующих экспедициях я уже закупалась как на осаду.
Еще один шаг к мечте
Отдельная история разворачивалась в тот момент у моих родителей. Полагаю, такого резкого разворота в моей жизни они от меня не ожидали: ведь каждое лето я приезжала к ним в Хакасию на каникулы во время студенчества. И следующим шагом по окончании вуза часто идёт замужество, а не палуба корабля и Арктика.
Что ж, в тот момент я только разминалась. Представляю лица родителей, когда они получили сообщение с борта «Келдыша»: «В ноябре ухожу в Антарктиду до марта». В марте 2017 года я снова удивила всех — и семью, и друзей, и коллег. Кажется, к моим внезапным решениям и резким сменам курса тогда начали понемногу привыкать.
Совпадения? Не думаю
Как-то в середине рейса, уже в Карском море, у берегов Новой Земли, во время обеда (или ужина, точно не помню), за одним из приёмов пищи я вдруг услышала знакомые фамилии: Измайлов, Генин… Томские туристы, мои товарищи по турклубу «Берендеи».
Сначала подумала, что ошиблась. Как может быть, чтобы совершенно незнакомые москвичи знали этих людей? Но оказалось — знали. Потому что сами учились на радиофизическом факультете Томского государственного университета. Удивительно, но судьба не просто столкнула нас в море, а объединила в одном отряде по изучению примесей и аэрозолей.
В тот момент нас троих будто парализовало от удивления и осознания: мы все трое знаем одних и тех же людей за тысячи километров от дома, в Арктике, на борту научного судна. Хотя, если честно, это даже не самая удивительная история из моих экспедиций. Позже, уже после возвращения из Антарктики, я узнала, что у одного из участников того похода была общая знакомая со мной в Красноярске — моя школьная подруга
После таких встреч я окончательно убедилась, что каким бы огромным нам ни казался мир, всегда есть шанс встретить того, кто связан с тобой или твоим прошлым самым неожиданным образом.
Прогулка по берегу Новой Земли
Часть 66-го рейса «Келдыш» работал в заливах Новой Земли. Я наблюдала за суровыми берегами с борта и немного завидовала тем, кто спускался в «Зодиак» или шлюпку, чтобы отправиться работать на сушу.
Хотя мне посчастливилось увидеть дикие места, доступные немногим, и белых медведей, и тюленей, желание ступить на берег становилось всё сильнее. Чем дольше длился рейс, тем больше хотелось почувствовать под ногами твердую землю. Поэтому в конце экспедиции, когда мы подошли к южным берегам Новой Земли, я была несказанно рада: нам дали возможность сойти на пару часов на берег, не мешая основным работам.
Но каково же было моё удивление, когда я поняла: меня охватывает настоящий страх. Мысль о том, что нужно спуститься по трапу к самой воде и шагнуть в качающуюся лодку, вызывала панику. Сам метод перехода был безопасен и отработан десятилетиями, промахнуться можно было, только если очень постараться. Но навязчивые мысли не отпускали меня до самой последней ступени.
Благополучно сев в резиновую лодку всем отрядом, мы направились к берегу.
Мне сложно подобрать слова, чтобы описать то, что я испытала, ступив на твёрдую землю после месяца работы в море. Словно перешла в другую реальность. Этот переход усилили резко нахлынувшие запахи цветущей травы, полыни, влажной земли и звуки: хруст камней под подошвой, шуршание лодок, которые вытаскивали на берег.
Всё казалось невероятным — каждая веточка, каждый кустик. Я пришла в детский восторг, увидев полынь. Подошла, села рядом и просто уткнулась лицом в её заросли. С детства обожаю этот запах: для меня он — про дом, горы, юг и тепло.
Мы гуляли по небольшому участку в пределах видимости, чтобы нас всегда могли позвать назад и чтобы мы вовремя заметили медведя, если тот вдруг решит появиться. Отведённого времени катастрофически не хватало: хотелось рассматривать, вдыхать и фотографировать всё вокруг. А на фоне нашего маленького праздника продолжалась серьёзная работа других отрядов экспедиции.
Зачем всё это Арктике и нам?
Арктика — не далёкая ледяная пустыня, оторванная от нашей жизни. Это чувствительный индикатор глобальных изменений. Здесь быстрее всего проявляются последствия потепления: тает морской лёд, меняются течения, высвобождается метан из донных отложений, растёт сток рек.
Карское море особенно важно, потому что:
- оно принимает огромный объём пресной воды от Оби и Енисея — это влияет на солёность, плотность воды и, как следствие, на океанические течения, которые участвуют в регулировании климата всей Евразии;
- здесь расположены зоны старых захоронений радиоактивных отходов — их нужно регулярно проверять, как проверяют состояние старого моста или плотины: не потому что он вот-вот рухнет, а потому что за ним надо следить;
- Арктика — лаборатория под открытым небом: изменения, которые здесь происходят сегодня, станут нормой для других регионов завтра.
Именно поэтому учёные год за годом выходят в море не для сенсаций, а чтобы собирать данные. Без этих измерений невозможно понять, как меняется климат, оценить риски или принять обоснованные решения.
Один рейс — это одна точка в огромном графике. Но без таких точек график не построить.
Между прошлым и будущим
Эта история лишь начало. За первой экспедицией последовали другие: Антарктида, Северная Атлантика, полёты над Северным Ледовитым океаном на борту самолёта-лаборатории. Сегодня я — одна из немногих в стране (таких специалистов можно пересчитать по пальцам одной руки), кто объединяет в себе опыт морских и воздушных исследований в обоих полярных регионах планеты. Но эта «уникальность» родилась не из амбиций, а из любопытства, из девичьей мечты увидеть то, о чём читала в детстве в книге Обручева "Земля Санникова".
Впервые поднявшись на борт «Академика Мстислава Келдыша», я ещё не осознавала, что иду по следам тех, кто десятилетиями изучал эти воды. Сегодня я сама — часть этой неразрывной цепи. Мои модельные данные и данные измерений по аэрозолям, и даже мои ошибки — всё это кирпичики в фундаменте знаний, у истоков которого стояли наши предшественники, строим мы и будут достраивать те, кто придёт после.
Арктика меняется стремительно, гораздо быстрее, чем мы успеваем осознать. Но именно поэтому она притягивает. Здесь каждое измерение — не просто точка на графике, а свидетельство глобальной трансформации, которую мы фиксируем вместе с теми, кто был до нас, и для тех, кто придёт после. И если мой вклад — хотя бы одна верная точка на карте, я считаю, что всё было не зря.
В следующей статье расскажу о том, как всего через два с половиной месяца я отправилась в 62-ю Российскую антарктическую экспедицию на борту НЭС «Академик Фёдоров»
P.S. Если вы заметили неточность в фактах, именах и фамилиях или знаете автора фотографии, которого я не указала (или указала неверно), пожалуйста, дайте мне знать. Я обязательно всё исправлю.