Волны Цветущего моря пели свои вечные песни, бьющиеся о скалы острова Хайлинг. На дне, в замке из кораллов и лунного жемчуга, жил Лунь, морской дракон. Его чешуя переливалась цветами заката, а глаза хранили мудрость глубин. Но сердце его было одиноко. Существа моря почитали его, но боялись, и ничьи голоса не звучали для него песней, кроме голоса прибоя.
Всё изменилось в ночь полнолуния, когда Лунь, как часто делал, поднялся к поверхности, чтобы послушать ветер. И услышал он не ветер, а пение. Чистый, как родниковая вода, голос лился с утёса, где сидела девушка, заплетая в косы полевые цветы. Её звали Элиана, и пела она о солнце на листьях, о терпкой сладости ягод и о далёких горах, которые видела лишь в мечтах. Она была дочерью гончара, и её руки умели превращать грубую глину в нечто прекрасное и нужное, но душа её жаждала чуда.
Лунь замер, слушая. Каждая нота жгла его странным, сладким огнём. Он, знавший песни китов и шёпот анемонов, никогда не слышал ничего подобного. Он стал приходить каждую ночь, скрываясь в тени скал, и смотреть на неё. Он видел, как она смеётся с подругами, как грустит, глядя на паруса уходящих кораблей, как нежно гладит старого пса у порога. И чем больше он смотрел, тем сильнее разгоралось в нём неведомое чувство — желание быть не наблюдателем, а частью её мира.
Однажды ночью шторм обрушился на остров с яростью. Элиана побежала к утёсу успеть убрать сети отца, но волна, высокая, как башня, накрыла её, унося в бушующую пучину. В тот же миг золотисто-синяя молния метнулась со дна. Лунь обвил её тело своим гибким телом, отгородив от ударов скал, и вынес на тихий песчаный пляж. Девушка, придя в себя, увидела не чудовище, а огромные, полные тревоги и нежности глаза, сияющие, как два месяца. Он не сказал ни слова, лишь коснулся её лба прохладной морской чешуей и скользнул обратно в волны.
С той ночи Элиана не могла забыть этот взгляд. А Лунь понял, что больше не может жить без неё. Он отправился к древнейшей хранительнице морских тайн — огромной черепахе Морин, чей панцирь был испещрён рунами времени.
«Цену ты знаешь, Лунь, — проскрипела Морин. — Ты откажешься от своей бессмертной чешуи, от силы повелевать течениями, от родной стихии. Ты станешь хрупким, смертным человеком. И если её сердце не ответит тебе взаимностью до следующего полнолуния, ты превратишься в морскую пену, и от Луня не останется и воспоминания».
«Я готов, — ответил дракон без колебаний. — Один день в её мире стоит вечности в моём одиночестве».
В ночь, когда луна была особенно велика, Лунь выполз на безлюдный берег. Морин прошептала древние слова. Чешуя вспыхнула и рассыпалась золотым песком, унесённым волной. Плавники истончились, превратившись в плащ. Величественный облик сжался в стройную фигуру юноши с бледной кожей и влажными, как после купания, тёмными волосами. В его глазах осталась лишь тень былого сияния и глубокая, всепоглощающая боль превращения. Он назвался Лу.
Элиана нашла его утром на берегу, истощённого и дрожащего. Она, добрая душа, привела его в дом отца. Лу был странным: не знал названий простых вещей, пугался огня в очаге, но его руки, сильные и ловкие, быстро научились помогать в мастерской. Он вглядывался в лицо Элианы, как слепой вглядывается в солнце, и учился улыбаться, глядя на неё.
Он был неловок в человеческом мире. Его смешили пугающие других вещи, и он грустил, не понимая почему, когда с берега дул тёплый ветер. Но он был предан и нежен. Он вырезал для неё из раковины птицу, так похожую на ту, что пела ей по утрам. Помогал ей носить тяжёлую глину и молча слушал её мечты о далёких землях. Элиана тянулась к нему, чувствуя в нём что-то родное, что-то из той ночи шторма. Её сердце начинало оттаивать, но в нём жил и страх. Она боялась, что это лишь благодарность за спасение, а не та великая любовь, о которой пели в балладах.
Лу же с каждым днём любил её всё больше, и с каждым днём таяла его надежда. Он видел, как на неё заглядывается молодой, весёлый рыбак Армин, чьи шутки вызывали у неё звонкий смех. Лу не умел шутить. Он мог лишь молча любить, и эта любовь становилась его единственной сущностью.
Наступила ночь накануне полнолуния. На острове был праздник. Элиана танцевала с Армином, и её лицо сияло. Лу, стоя в тени, чувствовал, как его человеческое сердце разрывается от боли. Он вышел на пустой утёс, туда, где впервые услышал её пение. Он знал — завтра он исчезнет. И тогда он запел. Не человеческими словами, а тем древним языком глубин, языком течений и тайных лунных дорог на воде. Его голос был полон такой тоски, такой безграничной любви и такой жертвенной печали, что волны затихли, чтобы слушать, а звёзды, казалось, замерли в небе.
Элиана, вдруг почувствовав острую, пронзительную тоску, вырвалась из круга танца и побежала на звук. Она увидела Лу, стоящего на краю утёса, смотрящего на море, и в его песне узнала ту самую мелодию своей души, которую искала всегда. Она поняла всё: и спасение в шторм, и странную тоску в его глазах, и ту нить, что связывала её сердце с морем с той самой ночи.
«Лу!» — крикнула она.
Он обернулся. В его глазах стояли слёзы — солёные, как море.
«Я не Лу, — прошептал он. — Я — тот, кто любит тебя с тех пор, как услышал твой голос. Я отдал всё, чтобы быть рядом, хотя бы немного».
И она увидела. Не глазами, а сердцем. Увидела в его человеческом облике тень величественных крыльев, блеск драконьей чешуи в лунном свете и ту самую бездонную нежность, что спасла её жизнь.
«Это был ты, — сказала она, подходя ближе. — Всегда ты».
В тот миг, когда их руки соприкоснулись, последнее полнолуние взошло над горизонтом. Но Лунь не растворился. Ибо заклятие древней черепахи искало в нём не ответную страсть, а истинное, безоговорочное признание его сущности. А Элиана, узнав его душу, полюбила не просто странного юношу, а того, кем он был и чем стал ради неё — и дракона глубин, и хрупкого человека.
Они остались на острове Хайлинг. Лу так и не стал полностью человеком. Иногда, в самые тихие рассветные часы, на его плечах проступал лёгкий, перламутровый узор, а в шторм он выходил на берег, и волны ласково лизали его ступни, принося вести из глубины. Элиана же научилась понимать шёпот волн. А в их саду, у самого обрыва, всегда рос диковинный цветок с лепестками цвета морской волны и сердцевиной из чистого золота — последний дар отступившей морской магии, вечный символ любви, которая сильнее любой стихии. Они прожили долгую человеческую жизнь, полную простого счастья, и говорят, что в день, когда они ушли вместе, держась за руки, над морем у острова Хайлинг навсегда застыла в небе радуга, соединяя небо и воду — как когда-то она соединила две одинокие души.