Катя и Ирина познакомились давно.
Они работали в одном месте, пили кофе в обеденный перерыв, обсуждали начальство.
Ирина сразу обратила внимание на Катю — не потому, что та была особенно яркой или громкой. Катя была спокойной, немного замкнутой, с мягкой речью и привычкой слушать до конца. С такими людьми рядом удобно.
Но главное, что выделяло Катю, — это её квартира.
Трёхкомнатная, в самом центре города. Старый дом с толстыми стенами, высокими потолками и широкими подоконниками. Там всегда было прохладно летом и тепло зимой, окна выходили во двор, где почти не было шума. Для Ирины, жившей в однокомнатной квартире неподалёку, но рядом с оживлённой улицей, Катина квартира казалась островком тишины и покоя.
Поначалу Ирина просто заходила в гости. Потом стала задерживаться. Потом — оставаться ночевать.
— Ты не против? — спрашивала она каждый раз, хотя знала ответ.
Катя не была против. Ей даже нравилось, что в квартире появляется жизнь. Она ставила чистое постельное бельё в гостевой комнате, готовила завтрак, слушала, как Ирина рассказывает о своих проблемах, усталости, одиночестве. Ирина умела говорить так, что её хотелось пожалеть.
Постепенно визиты стали регулярными. Если Ирина с кем-то ссорилась — она приходила к Кате. Если уставала — приходила. Если просто хотелось «сменить обстановку» — снова к Кате. Иногда без звонка, иногда с коротким сообщением:
«Я к тебе. Можно переночую?»
Катя замечала, что в такие моменты Ирина почти не интересуется её делами. Она говорила о себе, пользовалась ванной, кухней, тишиной, а утром уходила — отдохнувшая, собранная, будто после хорошего отпуска.
Иногда Катя ловила себя на странной мысли: если бы у неё была маленькая квартира, приходила бы Ирина так же часто?
Эта мысль была неприятной, и Катя старалась её гнать.
Она вообще умела многое прощать. Не из слабости — скорее из привычки понимать других больше, чем себя. Она говорила себе, что дружба бывает разной, что у всех свои потребности, что не стоит всё измерять выгодой.
Прошли годы. Ирина почти не менялась. Всё так же жила в своей однокомнатной квартире, всё так же жаловалась на жизнь, работу, мужчин.
Катя же всё чаще ловила себя на усталости. Ей хотелось тишины — но уже не той, что давали стены, а внутренней. Без ощущения, что ею пользуются.
Но открытого разговора не было. Катя боялась его. Боялась услышать подтверждение своих догадок.
Решение уехать в другой город пришло неожиданно. Новая работа, другой ритм, возможность начать сначала. Когда Катя рассказала об этом Ирине, та удивилась, но не расстроилась так, как Катя ожидала.
— Ну ты даёшь, — сказала Ирина. — Смело.
В голосе не было тревоги. Только лёгкое сожаление,
закрывался удобный маршрут.
Катя уехала. Сначала ей было трудно,
квартира была меньше, район
шумнее.
Она звонила Ирине первой. Делилась новостями, звала в гости.
— Приезжай, — говорила она. — У меня теперь другая квартира, но тебе понравится. Мы погуляем, посидим, как раньше.
Ирина отвечала не сразу. Потом начала отнекиваться.
— Сейчас не могу.
— У меня другие приоритеты.
— Ты же знаешь, я занята.
Слова повторялись, как заученный текст. Без подробностей, без сожаления. Катя всё понимала. И всё равно не обижалась — по привычке.
Она больше не звала. Не потому что злилась, а потому что устала ждать. Их разговоры стали редкими, короткими. Ирина всё так же говорила о себе, но Катя всё реже находила в себе силы слушать.
Однажды она поймала себя на странном чувстве — облегчении.
Ей больше не нужно было быть удобной.
Катя знала правду давно.
Она не винила Ирину. Не потому что та была права, а потому что прощение стало для Кати способом поставить точку. Иногда дружба заканчивается не скандалом, а пониманием.
Ирина так и не приехала. Ни в первый год, ни позже. Их связь растворилась сама собой — без ссор, без обвинений. Просто перестала быть нужной.
Катя больше не открывала дверь тем, кто приходил не к ней, а к её квартире.
И в этом было больше свободы, чем одиночества.