Стас всегда считал, что знает свою жену лучше, чем она сама себя. Семнадцать лет брака, двое детей, ипотека, которую они почти выплатили, общий бизнес-план на следующие пять лет — всё это создавало иллюзию полной прозрачности. Поэтому, когда в пятницу в четырнадцать сорок он внезапно решил заехать к Кате в офис с коробкой её любимых пирожных «Наполеон» и бутылкой просекко (хотелось как-то сгладить вчерашний глупый спор про отпуск), он даже не подумал постучать в дверь её кабинета. Зачем? Это же его жена.
Дверь была приоткрыта на ладонь — ровно настолько, чтобы слышался приглушённый смех и низкий мужской голос.
Стас замер в коридоре, держа пакет в опущенной руке. Пакет тихо шуршал.
«…а ты тогда ещё сказала: „Если он хотя бы раз забудет про день рождения мамы, я уйду“. И что? Прошло сколько? Семь лет? А ты всё ещё здесь сидишь и ждёшь, когда он вспомнит».
Голос был молодой, уверенный, с лёгкой хрипотцой — как у человека, который привык, что его слушают. Стас сразу понял: это не курьер, не клиент и не новый бухгалтер. Это был кто-то, кто позволял себе говорить такие вещи.
Он сделал ещё полшага вперёд и увидел.
Катя сидела в своём большом кожаном кресле спиной к окну. Свет падал ей на волосы, превращая каштановый цвет в медно-золотой. А за её спиной стоял парень — высокий, худощавый, в белой рубашке с закатанными рукавами. Лет двадцать семь — двадцать девять, не больше. Он стоял вплотную, почти касаясь её спинки кресла бёдрами, и медленно, очень медленно разминал ей плечи.
Пальцы у него были длинные. Это Стас заметил первым. Длинные, с аккуратным маникюром. Они двигались уверенно, без суеты: вниз по трапециям, потом круговыми движениями по лопаткам, потом снова вверх — к основанию шеи. Катя сидела с закрытыми глазами, голова чуть откинута назад, губы приоткрыты. На лице было то выражение абсолютного расслабления, которое Стас видел у неё разве что в первые годы брака, после долгой дороги к морю, когда она засыпала у него на плече в машине.
Стас почувствовал, как у него холодеют пальцы. Пакет с пирожными стал казаться невыносимо тяжёлым.
Парень наклонился чуть ближе и что-то тихо сказал Кате на ухо. Она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Стаса когда-то перехватывало дыхание. Сейчас эта улыбка принадлежала другому.
Стас не ворвался. Не закричал. Не швырнул пирожные об стену. Он просто отступил на два шага назад, пока его спина не упёрлась в противоположную стену коридора. Там он постоял несколько секунд, глядя в белый пластиковый потолок. Потом развернулся и пошёл к лифту.
В лифте он посмотрел на своё отражение в зеркале. Сорок три года. Лёгкая седина на висках. Морщины у глаз, которые появились не от смеха, а от постоянного напряжения — «надо доделать отчёт», «надо отвезти Машу на кружок», «надо поговорить с подрядчиком». Обычный мужчина средней комплекции, который уже давно не бегает по утрам и не влезает в те джинсы, что носил в тридцать.
Двери лифта открылись на первом этаже. Стас вышел, не оглядываясь.
Он сел в машину, поставил пакет с пирожными на пассажирское сиденье и долго смотрел на него, как будто ждал, что крем внутри сам вытечет и всё объяснит.
Потом завёл мотор и поехал домой.
Дома было тихо. Дети ещё в школе, потом у сына тренировка, у дочки — английский до семи. Времени до их возвращения оставалось часа четыре.
Стас прошёл на кухню, поставил чайник, достал из холодильника бутылку водки, которую они с Катей открывали только под Новый год, налил себе полстакана и выпил залпом. Горло обожгло. Он налил ещё раз — уже меньше — и сел за стол.
На столе лежал их семейный фотоальбом, который дочка недавно перебирала. Сверху — фотография с отдыха в Турции, 2019 год. Катя в белом сарафане, смеётся, обнимает Стаса за шею. Он тогда ещё носил дурацкую панаму, от которой она всё время пыталась его отучить.
Стас перевернул страницу. Ещё одна фотография — свадьба сестры Кати. Они с Катей стоят в обнимку, она в бордовом платье, он в костюме, который ему немного тесен в плечах. Ей тогда было тридцать один, ему тридцать шесть. Они выглядели счастливыми. Или, по крайней мере, уверенными, что всё будет хорошо.
Он закрыл альбом.
В голове крутилась только одна мысль: «Как давно?»
Не «кто он», не «почему», а именно — как давно.
Он вспоминал последние месяцы. Катя стала чаще задерживаться «на совещаниях». Появился новый парфюм — лёгкий, цитрусовый, совсем не похожий на её привычные цветочные ноты. Она стала покупать новое бельё — не то, что носила дома, а какое-то другое, кружевное, чёрное с бордовыми вставками. Стас заметил, но промолчал. Подумал: «Хочет меня порадовать. Возраст, кризис, всё нормально».
Теперь он понимал: это было не для него.
Он взял её телефон который она забыла сегодня дома, открыл галерею и начал листать фотографии Кати за последний год.
Вот она на корпоративе — улыбается в камеру, рядом коллеги. Вот она с бокалом вина на дне рождения подруги. Вот селфи в зеркале лифта — новая стрижка, яркая помада. А вот…
Вот она в их спальне, в той самой чёрно-бордовой комбинации, делает селфи. Фотография отправлена в чат с подписью «Как тебе мой новый образ?». Получатель — не Стас.
Стас увеличил фото. В отражении зеркала, за спиной Кати, виднелась часть двери. На двери висела та самая белая рубашка с закатанными рукавами.
Он положил телефон экраном вниз.
Когда Катя вернулась домой в половине девятого, дети уже ужинали. Стас сидел в гостиной и смотрел какой-то старый фильм, не вникая в сюжет.
— Привет, — сказала она, целуя его в висок. От неё пахло тем самым новым парфюмом и чуть-чуть сигаретами. Она давно не курила. По крайней мере, при нём.
— Привет, — ответил он, не отрывая глаз от экрана.
Катя прошла на кухню, поздоровалась с детьми, начала рассказывать, как прошёл день. Голос у неё был лёгкий, чуть взвинченный — как всегда, когда она чувствовала себя виноватой, но не хотела этого показывать.
Стас слушал краем уха.
Потом она подошла, села рядом, положила руку ему на колено.
— Ты сегодня какой-то тихий. Что-то случилось?
Он наконец повернулся и посмотрел ей в глаза.
Катя улыбнулась — привычно, тёпло. Но в глубине зрачков мелькнуло что-то острое, настороженное.
— Я сегодня заезжал к тебе в офис, — сказал Стас спокойно. — Хотел сюрприз сделать. Пирожные купил.
Она не отвела взгляд, но улыбка стала чуть натянутой.
— Я тебя не видела.
— Я знаю. Я увидел кое-что другое и ушёл.
Молчание повисло между ними, как мокрый тяжёлый платок.
Катя убрала руку с его колена.
— И что ты увидел? — спросила она тихо.
— Молодого человека. Он разминал тебе плечи. Ты сидела с закрытыми глазами и улыбалась.
Катя сглотнула.
— Это был Артём. Новый менеджер по развитию. У меня спина болела после вчерашнего перелёта. Он просто…
— Просто размял тебе плечи, — закончил Стас. — В твоём кабинете. При закрытой двери. И говорил тебе на ухо что-то очень личное.
Она молчала.
— Как давно? — спросил он.
Катя отвела взгляд.
— Пять месяцев.
Стас кивнул, как будто именно этот ответ он и ожидал услышать.
— И что теперь? — спросила она почти шёпотом.
— Не знаю, — честно ответил он. — Я весь день пытался понять, что чувствую. Сначала было больно. Потом стало пусто. А сейчас… сейчас мне просто интересно. Почему именно он?
Катя молчала долго.
— Потому что он смотрит на меня так, будто я всё ещё могу быть красивой. Будто я ещё могу нравиться. Будто я не только директор, мама и жена, а… женщина.
Стас усмехнулся — горько, безрадостно.
— А я, значит, уже не смотрю так?
— Ты смотришь так, будто я должна быть идеальной. Будто любая моя слабость — это предательство.
Он хотел возразить, но слова застряли.
Катя встала.
— Я не хочу разрушать семью, Стас. Но я устала притворяться, что мне ничего не нужно.
— А я устал притворяться, что мне всё равно, — ответил он.
Они посмотрели друг на друга — долго, молча, как будто впервые видели по-настоящему.
Потом Катя ушла в ванную. Стас остался сидеть в темноте гостиной.
Он не знал, разведутся они или нет. Не знал, уйдёт ли она к этому Артёму или останется и будет пытаться всё исправить. Не знал даже, хочет ли он, чтобы она осталась.
Он знал только одно: сегодня, в стеклянном кабинете на пятнадцатом этаже, что-то закончилось навсегда.
А что начнётся вместо этого — пока никто не знал.