В эпоху, когда бумага была ценным и дефицитным ресурсом, а каждый типографский лист требовал затрат труда и материалов, одна буква русского алфавита устроила настоящую финансовую диверсию. Речь о «твердом знаке» или, как его называли до революции, «ере» (Ъ). Эта, казалось бы, незначительная деталь дореформенной орфографии стояла в конце почти каждого слова, оканчивавшегося на согласный: «столЪ», «телефонЪ», «СанктЪ-ПетербургЪ». Сегодня это правило выглядит абсурдным, но в начале XX века оно было строгой нормой, которая ежегодно обходилась казне и типографиям в астрономические суммы. История борьбы с этой «буквой-дармоедом» — это не только лингвистический курьез, но и яркий пример того, как архаичные традиции могут влиять на экономику и почему для масштабных реформ иногда нужны революции.
Исторические корни «лишней» буквы
Чтобы понять, откуда взялось это странное правило, нужно вернуться в глубокую древность. В праславянском и древнерусском языках буквы Ъ («еръ») и Ь («ерь») обозначали реальные, хотя и очень краткие (редуцированные) гласные звуки. Существовал так называемый закон открытого слога, согласно которому каждый слог должен был оканчиваться на гласный. Поэтому слово, например, «дом» писалось как «домЪ», и каждый слог («до-мЪ») был открытым.
К XII–XIII векам эти редуцированные гласные в слабых позициях перестали произноситься — лингвисты называют это «падением редуцированных». Однако орфография, как это часто бывает, оказалась консервативнее речи. Написание «ера» на конце слов сохранилось по инерции на многие столетия. В эпоху, когда тексты писались без пробелов, конечный Ъ выполнял полезную функцию — он служил видимым маркером конца слова, облегчая чтение сплошной строки букв. Но после того как в XV–XVII веках пробелы вошли в обиход, эта функция стала анахронизмом. Буква превратилась в формальность, графический пережиток, не несущий никакой смысловой или фонетической нагрузки.
Дорогое безделье: экономический ущерб
К началу XX века «ер» стал настоящим бичом для типографов и бюджетов. Лингвист Лев Успенский, приводя самые известные подсчеты, назвал его «самой дорогой буквой в мире». Он подсчитал, что в одном только дореволюционном издании «Войны и мира» Льва Толстого содержится около 115 тысяч этих «букв-дармоедов». Если бы все эти знаки собрали воедино и напечатали подряд, они заняли бы более 70 страниц сплошного текста.
Экономический ущерб был колоссальным. По подсчетам Успенского, из-за обязательного конечного «ера» объем любого текста увеличивался примерно на 4%. Ежегодно на печать этих ненужных символов по всей империи тратилось около 8,5 миллионов лишних страниц бумаги. В условиях, когда бумага была дорогим материалом, а тиражи газет, книг и государственных документов исчислялись миллионами экземпляров, эта «буква-паразит» съедала гигантские суммы из бюджетов издательств и государственной казны. Сторонники реформы справедливо возмущались: при остром дефиците бумаги «прямо грешно изводить часть ее на твердые знаки».
Путь к реформе: от имперских комиссий до революционного декрета
Идея отменить бесполезный «ер» витала в воздухе задолго до 1917 года. Еще в 1904 году Императорская академия наук создала Орфографическую комиссию, которая рекомендовала упразднить несколько архаичных букв, включая конечный Ъ. Проект реформы был в целом одобрен в 1912 году. Однако консервативные круги, считавшие старую орфографию признаком образованности и связи с традицией, блокировали изменения. Интересно, что большевики, часто изображаемые как радикальные ниспровергатели основ, в языковом вопросе лишь довели до конца дело, начатое учеными Российской империи.
Ситуация резко изменилась после революции 1917 года. В октябре 1918 года Совет народных комиссаров издал декрет о введении новой орфографии. Помимо отмены букв «ять», «фита» и «и десятеричное», реформа наконец-то покончила с «ером» на конце слов. Чтобы закрепить нововведение на практике, власти пошли на жесткие меры: декретом ВСНХ от 4 ноября 1918 года литеры и матрицы упраздненных букв были физически изъяты из типографских касс. Временно, на период нехватки новых шрифтов, разделительную функцию твердого знака (в словах вроде «объявление») выполнял апостроф (под’ем), что окончательно придавало новой орфографии революционный и несколько кустарный вид.
История войны с буквой «ъ» — это больше чем забавный исторический анекдот. Это яркая иллюстрация того, как инерция мышления и приверженность к «тому, как было», могут приводить к ощутимым экономическим потерям. Реформа 1918 года, несмотря на свою политическую окраску, была в первую очередь прагматичным шагом, освободившим язык и полиграфию от тяжелого и дорогого балласта. Сегодня твердый знак, выполняющий лишь скромную разделительную функцию, — одна из самых редких букв русского алфавита. А его призрак в виде стилизованного «Ъ» на вывесках современных баров и магазинов («ТрактирЪ», «ЛомбардЪ») служит лишь ностальгическим маркетинговым ходом, отсылающим к образу «старой доброй» дореволюционной России — тому самому миру, где эта буква безжалостно пожирала тонны бумаги и тысячи рублей из государственного бюджета.