Берёзы взлетели вверх, словно павлины расправили свои причудливые хвосты, их ветви переплелись в разноцветные кружева и заискрились, а небо заняло всё пространство. Вот она — «Февральская лазурь» — пойманный художником вздох зимы в звенящем воздухе.
Казалось бы, чистая поэзия. Но на деле — почти безумие. Чтобы поймать этот ослепительный свет февраля и холодный звенящий воздух, нужно вырыть траншею в снегу, сесть туда по грудь и смотреть вверх. А теперь вообразите — солидный, взрослый человек, историк искусства, художественный критик, реставратор, педагог, будущий директор Третьяковской галереи, Игорь Эммануилович Грабарь именно так и поступил.
Всё началось в феврале 1904 года, когда Грабарь гостил у своего друга, художника Николая Мещёрина, в подмосковном имении Дугино. Обычная утренняя прогулка по лесу обернулась откровением. Художник уронил палку, нагнулся за ней — и вдруг увидел мир по-новому:
Я стоял около дивного экземпляра берёзы, редкостного по ритмическому строению ветвей. Заглядевшись на неё, я уронил палку и нагнулся, чтобы её поднять. Когда я взглянул на верхушку берёзы снизу, с поверхности снега, я обомлел от открывшегося передо мной зрелища фантастической красоты: какие-то перезвоны и перекликания всех цветов радуги, объединённых голубой эмалью неба.
«Природа праздновала какой-то небывалый праздник, — праздник лазоревого неба, жемчужных берёз, коралловых веток и сапфировых теней на сиреневом снегу», — вспоминал позже сам Грабарь.
Это видение заворожило его так сильно, что он решил запечатлеть его немедленно, на пленэре, невзирая на мороз. Но как передать этот ракурс?
Грабарь не стал полагаться на воображение. Он вырыл в снегу траншею глубиной около метра, установил там мольберт и работал часами. Холст размером 141 на 83 сантиметра ожил под его кистью за две недели почти непрерывной работы.
Грабарь, блестящий знаток европейского искусства, безусловно, находился под обаянием французских импрессионистов и дивизионистов. Дух Клода Моне и Камиля Писсарро, с их культом света и мгновения, витал в морозном воздухе. Он использовал технику раздельного мазка, наносил краску плотно и энергично, но не растворяя форму, а выстраивая её. Каждый мазок — это кирпичик в здании хрустального, сияющего мира. Его зима — не бесформенная стихия, а сооружение из воздуха, снега и света.
Берёзы, покрытые искрящимся инеем, возносятся к бездонной лазури. Ветви переливаются жемчужными и коралловыми оттенками. Тени на снегу переливаются от сапфирового к сиреневому, а солнечные блики создают иллюзию тихого трепета. Здесь нет статичности — картина дышит, вибрирует, словно улавливая сам звук морозного потрескивания.
Для меня «Февральская лазурь» — это ода чистоте и гармонии. Она — как глоток свежего воздуха в душном пространстве, как обещание весны и жизни. В Третьяковской галерее, где полотно хранится по сей день, оно продолжает сиять, безмолвно приглашая каждого нырнуть в ту самую снежную траншею и взглянуть на мир по-новому, с восторгом первооткрывателя.
Ведь в этом «безумии» — вся поэзия жизни.
А вы видели эту картину в Третьяковке? Какое чувство она вызывает у вас?