Дверной звонок раздался ровно в девять часов утра.
- Наташа, тут такое дело, в общем, я беременна, - прямо с порога огорошила свекровь.
- Надежда Геннадьевна, вам почти пятьдесят лет, о чём вы вообще думали?
- Ну так получилось, - свекровь опустила взгляд проходя на кухню.
- А Андрей Петрович что говорит?
- Он не знает об этом.
- Почему не сказали? - с удивлением спросила Наташа.
- Это не его ребёнок, - прошептала свекровь.
- Во дела, вы ещё и изменили своему мужу!
- Наташа, только пообещай мне, что ничего не расскажешь Андрею, и вообще молчи. Я пришла, чтобы попросить у тебя денег на аборт, - заявила свекровь.
- Конечно обещаю, сколько нужно?
- Я думаю тысяч пять должно хватить.
Наташа дала свекрови денег, женщина сразу же ушла.
- Ну-ну, не говорить ничего, ты мне три года жизнь отравляешь, - шептала Наташа, набирая номер свёкра.
Телефонный гудок бился в такт стуку её сердца. Наташа стояла посреди кухни, сжимая трубку так, что кости пальцев побелели. Три года. Три года унизительных замечаний о её «недостаточно сытных» борщах, косых взглядов на недорогую одежду, ядовитых шуток про «бесплодную ветку» их рода. Три года, которые Надежда Геннадьевна методично отравляла, уверенная в своей безнаказанности и праве судить.
- Алло! – суховатый, спокойный голос Андрея Петровича вывел её из оцепенения.
– Андрей Петрович, здравствуйте. Это Наташа. – Её собственный голос прозвучал странно ровно, почти металлически. – У меня для вас новость. Срочная.
– Наташа? Что-то случилось? – В голосе свёкра послышалась настороженность.
– Да. Только что у меня была ваша супруга. – Наташа сделала паузу, наслаждаясь гнетущей тишиной в трубке. – Она пришла с необычной просьбой. И с исповедью.
– В чём дело? Говори прямо. – Андрей Петрович, человек дела, не любил недомолвок.
– Ваша жена беременна. Примерно на третьем месяце, судя по всему.
Гробовое молчание. Потом тихий, хриплый выдох:
- Что?
– Это не моя фантазия, Андрей Петрович. Она сама мне это сообщила. Прямо с порога. Сказала, что… это не ваш ребёнок.
Снова тишина, но теперь в ней чувствовалась натянутая, как струна, ярость.
– Продолжай, – выдавил он.
– Она просила у меня денег. Пять тысяч. На аборт. И взяла с меня обещание молчать. Особенно перед вами.
Наташа слышала, как он резко затянулся сигаретой. Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым.
– И… ты дала? – спросил он с ледяной интонацией.
– Дала. Она уже ушла. Вероятно, в клинику. – Наташа почувствовала, как долгая, тёмная злоба начинает покидать её, оставляя после себя пустоту и странную, колющую жалость к этому суровому человеку на другом конце провода. – Андрей Петрович, простите, что я… что я говорю вам это. Но я не могла молчать.
– Ты поступила правильно, – отрезал он, и в его голосе впервые зазвучало что-то человеческое – боль, приглушённая бешеным гневом. – Спасибо, Наташа. Остальное – моё дело.
Он положил трубку. Резко, без прощания.
Андрей Петрович сидел в кабинете, уставившись в одну точку на полированном столе. Его мир, выстроенный за двадцать пять лет брака – мир порядка, контроля и тихого, привычного уважения – рассыпался в прах за полторы минуты разговора. Измена. Глупая, позорная измена в их-то годы. И попытка скрыть это, униженно выпрашивая деньги у невестки… Жар стыда и холодной ярости поднялся к его вискам.
Он не стал звонить. Он приехал домой, в их светлую, выхоленную квартиру, где каждая безделушка на полке кричала о благополучии. Надежда Геннадьевна ещё не вернулась. Он сел в кресло в гостиной и ждал. Как судья.
Ключ щёлкнул в замке около двух часов дня. Она вошла тихо, на цыпочках, с лицом осунувшимся и серым. Увидев его, замерла на пороге, словно мышь перед удавом.
– Андрей… Ты дома? Так рано? – голос её дрогнул.
– Избавилась от проблемы? – спросил он тихо, почти ласково, и от этой ласковости у неё ёкнуло сердце.
– Что? О чём ты?
– Не притворяйся, Надя. Это унизительно. Для нас обоих. Я всё знаю.
Она побледнела так, что губы стали синими. Рука инстинктивно потянулась к низу живота, пустому теперь.
– Кто… кто тебе сказал? – прошептала она.
– Это имеет значение? Ты ходила к Наташе. Унижалась, просила денег на то, чтобы убрать следы своей похабщины. И клянчила с неё обещание молчать. – Он медленно поднялся с кресла. Он казался огромным, заполняющим собой всю комнату. – Чей?
– Андрей, давай поговорим спокойно… – она сделала шаг назад, натыкаясь на дверной косяк.
– Я СПРОСИЛ, ЧЕЙ РЕБЁНОК?! – рёв вырвался из его груди, содрогая хрустальные подвески люстры. Он швырнул тяжелую пепельницу об пол. Та разбилась с оглушительным треском, рассыпавшись осколками фарфора и окурков.
Она вскрикнула, прижав руки к ушам.
– Инструктор! – выпалила она, рыдая. – Из фитнес-клуба! Было один раз, пьяные, глупость, я не хотела…
– Один раз? – он фыркнул, и в этом звуке была бездна презрения. – В твои-то годы один раз хватило, да? «Не хотела». Пошла к жене моего сына за деньгами, чтобы замести сор под ковёр. Ты думала о нём? О сыне? Что, если бы он узнал, что его мамаша – гулящая женщина, которая…
– Не смей меня так называть! – вдруг взвизгнула она, и в её глазах блеснули слёзы уже не страха, а оскорблённой гордости. – А ты? Ты последние годы только работу видел! Ты думал, я не вижу, как на твоих юных стажерок смотришь? Ты мне внимания не уделял!
– Так это оправдание? – его голос стал ледяным и опасным. – Я работал, чтобы всё это было! – он махнул рукой вокруг, указывая на дорогой ремонт, мебель. – Чтобы ты могла ходить по салонам и на своих «фитнесах» с молодыми инструкторами крутить романы! Значит, всё, что было между нами – ложь? Последние годы – ложь?
– Не всё… Андрей, прости, это ошибка… – она попыталась подойти, протянуть руку.
– Не подходи ко мне, – он отшатнулся, как от прокажённой. – Никогда. Ты для меня больше не жена. Ты – человек, который предал и опозорил меня. Завтра же я подаю на развод. Ты получишь то, что положено по закону, ни копейки больше. И чтобы духа твоего здесь не было. Собери свои вещи и съезжай. Сегодня. К своему инструктору. Или куда захочешь.
– Ты выгоняешь меня? В никуда? – в её глазах стоял настоящий ужас.
– Ты сама себя выгнала, Надежда. Ты сама переступила через всё. Уходи.
Он развернулся и ушёл в кабинет, громко захлопнув дверь. Опершись о косяк, он слушал, как за дверью сначала стояла гробовая тишина, потом раздались всхлипы, потом шум передвигаемой мебели, звон разбивающейся вазы – то ли случайно, то ли в отчаянии.
Через три часа она вышла из спальни с двумя огромными чемоданами. Лицо было опухшим от слёз, но уже пустым.
– Андрей… – тихо позвала она.
Дверь кабинета не открылась. Она постояла ещё минуту, потом поволокла чемоданы к выходу. Ключ, брошенный на комод в прихожей, звякнул, прощаясь навсегда.
Андрей Петрович вышел, когда хлопнула входная дверь. Он подошёл к окну и увидел, как она, сгорбившись, садится в такси. Машина тронулась и растворилась в вечернем потоке.
Он медленно вернулся в гостиную. Взгляд упал на их общую фотографию на пикнике, много лет назад. Они смеялись. Он взял фоторамку, посмотрел на улыбающееся лицо той, другой Нади, которой больше не существовало, и аккуратно, почти нежно, положил снимок лицом вниз в мусорную корзину.
Потом набрал номер сына. Нужно было предупредить. И объяснить. Хотя как объяснить такое?..
А Наташа, стоя у себя на кухне и глядя на закат, чувствовала не торжество, а тяжёлую, холодную усталость. Месть свершилась. Яд был возвращён отправителю. Но вкус у него был горький и противный, как пепел.