11
Собственно, именно в этом третьем заседании Парижского конгресса
оказалось, что на конгрессе действуют не две, а три стороны: Россия,
англо-австрийское дипломатическое содружество на конгрессе и Наполеон
III.
Тут впервые обнаружилось, что надежды графа Орлова блестяще
оправдываются и что дело не ограничится постоянными милостивыми
приглашениями первого русского уполномоченного во дворец к обеду и долгим послеобеденным курением папирос в императорском кабинете с глазу на глаз, что уже давно и очень жестоко беспокоило Лондон и Вену. В первый раз именно в ходе этого третьего заседания выяснилось, что Наполеон, не пожелав быть официально председателем конгресса и назначив вместо себя своего министра иностранных дел графа Валевского, поступил необычайно умно и целесообразно: делая на конгрессе руками графа Валевского решительно все, что мог бы сделать он сам, при своем личном председательстве, император французов в то же время сохранил за собою, правда неофициально, роль некоего суперарбитра, верховного судьи конгресса,
нелицеприятного миротворца, успокаивающего взволнованные страсти, и
вообще «благодетеля европейских народов».
А как именно надлежит ему использовать такую ловко занятую
позицию, это было Наполеоном III решено, конечно, не вчера. Недаром лорд
Пальмерстон содержал в Париже еще в течение всего последнего периода
войны целый штат великосветских шпионов и осведомителей, главной
функцией которых было внимательно следить за изменчивыми настроениями
его величества. Когда поздней осенью 1855 г., после падения Севастополя,
вдруг обнаружилось, что Наполеон III не желает дальше воевать, то в
Европе были этим изумлены многие дипломаты, но не лорд Пальмерстон:
английскому премьеру его агенты уже давно донесли о тех тайных сношениях
через вторых (и даже третьих) лиц, какие ведутся между Наполеоном III и
русским правительством.
Теперь, на конгрессе, Наполеон III последовательно продолжал то,
что он начал осенью 1855 г. Усиливать Англию он не хотел ни в каком
случае, и уже поэтому всякое чрезмерное ослабление России казалось ему
вредным. И помимо этого соображения для Наполеона III ни малейшего
смысла не было возбуждать к себе враждебные чувства нового царя;
решительно ничего ему от России не было нужно, ни в чем интересы Франции
и России не расходились. Что же касается Австрии, то здесь мотивы
поведения Наполеона на конгрессе были еще более ясны. «Австрия занимает
почетное положение выжатого лимона во время чаепития», — обмолвился
весной 1856 г. один брюссельский журналист: в Париже ему бы не позволили
выражаться в подобном тоне, потому что Наполеон III не разрешал своей
прессе издеваться над теми, кого он обманывал. Но по существу бельгиец
был, конечно, прав. Из Австрии Наполеон извлек во время войны все или
почти все, что хотел. Теперь она ему была совершенно не нужна. Но хуже
всего для Франца-Иосифа было другое: итальянские владения Австрии —
Ломбардия и Венеция теперь, после Крымской войны, находились [531]
под прямым ударом Наполеона III. Захочет ли он их присоединить к своей
империи, или создаст из них какое-нибудь вассальное государство, или
обменяет их на что-нибудь, — это для Австрии было уже делом
третьестепенным. Важно было лишь то, что теперь австрийское владычество в
Италии повисло на волоске. В самом деле, где искать защиты? В России
ненавидели Австрию за ее поведение и не только не помогли бы ей в беде,
но скорее готовы были поддержать любое нападение, направленное на нее.
Англия была далека, да и не стала бы она воевать против Наполеона III
из-за сохранения австрийского владычества на Апеннинском полуострове. И
при этих-то условиях, всецело завися от воли Наполеона III, австрийским
уполномоченным графу Буолю и барону (впоследствии графу) Гюбнеру
приходилось домогаться у французского императора какой-то награды за
дипломатическую помощь союзникам во время Крымской войны. Конечно, ровно
ничего они достигнуть не могли. Каждое новое заседание конгресса
убеждало австрийцев, что ничего они не получат ни в Дунайских княжествах
и нигде вообще. Вялая поддержка Англии на конгрессе была далеко не
достаточна для австрийской делегации.
Конечно, при этих условиях, если Австрия являлась наиболее
ненавидимым и раздражающим врагом России на конгрессе, то ее вражда сама
по себе никакой опасности не представляла. Орлову и Бруннову хотелось
еще до пленума 1 марта поточнее узнать нечто более существенное: каковы
именно инструкции от Пальмерстона, с которыми прибыла в Париж английская
делегация? Поэтому еще перед официальным третьим заседанием граф
Валевский пригласил к себе на дом Орлова, Бруннова, лорда Кларендона и
лорда Каули «для конфиденциального разговора в отсутствие графа Буоля и
уполномоченных Турции и Сардинии».
Свидание привело к таким спорам, что если верить Орлову, то ему даже
показалось, будто дело дойдет до срыва конференции. Но это он явно пишет
больше для возведения своих заслуг перед царем: дело вовсе так остро не
стояло. Обсуждался именно тот «таинственный» пятый пункт прелиминарного
венского соглашения, который давал право участникам конгресса
возбуждать во время заседаний «в интересах Европы» новые вопросы, т. е.,
другими словами, предъявлять новые требования России. Оказалось, что
Кларендон заговорил о судьбах и желательном устройстве Имеретии, Гурии,
Абхазии, Мингрелии, «Черкесии». Орлов категорически отказался пускаться в
обсуждение вопроса об этих странах. Поддержка Наполеона III была ему в
этом вполне обеспечена. Не за тем Наполеон III воевал, чтобы закрепить
за Англией или за Турцией Кавказ и этим упрочить в Персии английское преобладание. Но нужно сказать, что и сам Кларендон явно не считал исполнимым этот давнишний проект Пальмерстона, который был бы очень трудно осуществим, даже если бы война продолжалась.
Кларендон тут говорил, по-видимому, больше для очистки совести перед
начальством. Гораздо больше споров возникло из-за Карса. Орлов настаивал
на том, что за возвращение Карса Россия имеет право требовать
компенсации, англичане же отрицали это. Орлов уступил, потому что по
поведению графа Валевского он понял, что Наполеон III в этом случае не
поддержит русскую делегацию: Валевский сохранял во время спора «мягкое и
пассивное положение» и казался в затруднении.
Окончательного согласия не было достигнуто. Отложили до пленума. Совсем
легко прошел вопрос об Аландских островах: в России еще задолго до
конгресса решено было не укреплять их после войны, а англичане ничего
другого и не требовали.
Замечу, кстати, тут же, что истинное умонастроение лорда
Кларендона выявилось несколько позже, в речи, которую он произнес 5 мая
того же 1856 г., при обсуждении ратификации Парижского договора палатой
лордов. Когда правительству было поставлено в укор, что оно не отстояло
«Черкесию» и отказалось от мысли потребовать запрета для России
восстановить форты на Черном море, то Кларендон напрямик заявил, что не
могла Англия требовать от России отказа от Адрианопольского мира 1829 г.
Кларендон тут же прибавил, что и отстаивать самостоятельность
«Черкесии» англичане не имели основания, так как Шамиль не обнаружил во
время войны никакого желания примкнуть к союзникам. Мало того, Кларендон
прямо заявил о несочувствии своем австрийскому плану разграничения
Бессарабии и вообще — что настаивать на этом плане значило бы просто
придираться к России. Затем Кларендон с большой хвалой отозвался о всем
образе действий русских уполномоченных на конгрессе.
Выступление Кларендона произвело на графа Орлова самое лучшее впечатление.
12
Сообщение Орлова о том, как его приняли в Париже, произвело
сильное и радостное впечатление в Петербурге. «Находясь во главе двух
великих наций, между которыми не существует никаких противоречий в
интересах и которые имеют много мотивов к сближению, оба государя вскоре
увидят, при лояльных и искренних объяснениях, как исчезнут случайные
причины, их разъединившие». В такой топорнейшей французской прозе известил Нессельроде графа Орлова о настроениях Александра.
Царь поручает Орлову высказать Наполеону III признательность за
помощь, которую тот оказал русской дипломатии. Конгресс не был окончен в
момент, когда писалось это письмо (т. е. 3(15) марта), оставалось еще
две недели до его завершения. Но общие контуры будущего трактата
обозначились уже в достаточной степени.
В тот же день Нессельроде написал Орлову о решении Александра
касательно будущих судеб Молдавии и Валахии. Решено было, согласно
мнению самого Орлова, совершенно отступиться от каких бы то ни было прав
и претензий, связанных с Дунайскими княжествами. «Молдаво-валахская
нация дала слишком много доказательств своей неблагодарности за
благодеяния, которые ей были сделаны ценой русской крови, чтобы мы еще и
дальше проливали из-за нее свою кровь», — так велено было канцлеру
Нессельроде писать в Париж графу Орлову.
Получив первые донесения Орлова из Парижа, Александр II был очень
обрадован и крайне доволен уменьем старого ловкого русского царедворца
вкрасться в милость к Наполеону III. «Наш августейший повелитель, —
писал Нессельроде Орлову, — мог только одобрить направление, которое вы
дали происходящим негоциациям, заручившись добрым расположением и
поддержкой императора Наполеона». Графу Орлову далее внушалось, чтобы он
всячески поддерживал наметившееся намерение Наполеона завязать
дружеские и «более интимные сношения с Россией».
Следующее, четвертое заседание конгресса произошло 4 марта.
Сначала уточнили вопрос о комиссии для исправления границ между
Россией и Турцией. Решено было, что в комиссию войдут два турецких
представителя, два русских, один английский и один французский и что
комиссия должна закончить свои труды в течение восьми месяцев после
подписания мира. А затем граф Валевский поставил вопрос о «нейтрализации
Черного моря».
Но этот жгучий вопрос был решен по существу дела уже давно. Ведь
именно о нем-то и шла речь, когда в Зимнем дворце в декабре 1855 г. и
январе 1856 г. колебались: идти на мир или продолжать отчаянную борьбу?
Граф Валевский предложил такую формулировку двух главных пунктов
этой статьи договора: «I. Черное море нейтрализовано. Открытые для
торгового судоходства всех наций его воды и его порты формально и
навсегда закрыты для военного флага прибрежных держав, а также любой
другой [534] державы, кроме исключений, обозначенных в настоящем трактате. Свободная от всяких препятствий торговля в портах и водах Черного моря будет подчинена только правилам, существующим в настоящее время. II. Так как Черное море объявлено нейтральным, то удержание или установление на его побережье военно-морских укреплений становится ненужным и бесцельным. Вследствие этого его величество султан обязуется не возводить и не сохранять на этом побережье никаких военно-морских арсеналов».
Но тут лорд Кларендон сделал попытку принудить Россию разрушить
морские верфи в Николаеве. Попытка эта была осуждена на неудачу. С
формальной стороны Николаев вовсе не подходил к понятию порта, лежащего
на Черном море, потому что он лежит вовсе не на Черном море, но на реке
Буге. А по существу дела Орлов твердо знал, что Наполеон III не желает в
этом случае поддерживать англичан, следовательно, можно и должно
категорически отказать Кларендону. Орлов это и сделал, но в очень
сдержанной и примирительной форме. Затем прошел пункт, разрешающий
России и Турции содержать известное количество легких судов морского
флота.
Уже 5 марта одна за другой были получены царем две телеграммы,
накануне отправленные из Парижа. В них граф Орлов в сжатом телеграфном
стиле сообщал о бесспорном своем дипломатическом успехе. Турки,
поддерживаемые англичанами, настойчиво предлагали России проверку на
месте русско-турецкой границы в Азии. Наполеон III советовал Орлову
уступить по этому вопросу — и Орлов уступил. Выгода была в том, что
Наполеон III, поддержав в этом вопросе англичан и турок, мог зато
свободно прийти на помощь России, как сейчас увидим, в другом,
несравненно более важном пункте. Ведь проверка границы ровно никакого
вреда России принести не могла (и в самом деле не принесла), ибо ни
единого сантиметра русской территории русские туркам не отдали, и все
надежды турок рушились через восемь месяцев, когда проверка границы была
окончена. А зато, отдав эту платоническую дань англо-французскому
союзу, Наполеон поддержал Орлова и в решительном отказе русского
уполномоченного обсуждать вопрос о независимости Черкесии и Мингрелии, и
в другом опасном вопросе — о разрушении русских фортов на восточном
побережье Черного моря.
Омер-паша, впрочем, даже и не ожидая известий из Парижа, эвакуировал почти всю Мингрелию.
Кларендон не успокаивался. В ближайшем заседании конгресса (6
марта) он спросил у Орлова и Бруннова, относится ли также к Херсону и к
берегам Азовского моря уверение обоих русских уполномоченных,
высказанное ими касательно Николаева (т. е.
что Россия не намерена строить в Николаеве военный флот, хотя и не
желает брать на себя никаких формальных обязательств относительно этого
города). Орлов снова подчеркнул, что хотя ни к Херсону, ни к Николаеву,
ни к Азовскому морю не относится формальный запрет, распространяющийся
только на берега и воды Черного моря, но Россия не намерена также
строить военный флот ни в этих городах, ни на Азовском море.
Приступили к статье о свободе торговой навигации по Дунаю. Решено
было объявить полную свободу навигации по Дунаю, причем торговые суда
всех наций избавлялись от каких бы то ни было поборов и налогов в связи с
плаваньем по Дунаю. Вообще же решено было избрать постоянную комиссию
из представителей держав для окончательного урегулирования всех
вопросов, связанных с плаваньем по Дунаю, с очисткой устьев от
заносящего их песка и т. п.{48}
Накануне заседания, где должны были окончательно обсуждаться
границы Бессарабии, граф Орлов решил прямо обратиться к Наполеону и
сейчас же получил аудиенцию. Из разговора выяснилось, что император не
может посодействовать русским в том, чтобы город Измаил был оставлен за
Россией, но что он не будет поддерживать предлагаемого Австрией плана
проведения новой границы (от Хотина до озера Салзык). Наполеон дал
понять Орлову, как всегда, не уточняя своей мысли (да это вовсе и не
требовалось), что русский уполномоченный может не уступать австрийцам и
всей важной торговой линии Березаны—Бельцы—Скуляны. На другой день после
визита в Тюильри, на заседании пленума конгресса 8 марта, граф Орлов
разговаривал с Буолем уже совсем не так, как приходилось говорить с
австрийцами раньше. Упорное сопротивление со стороны обоих австрийских
уполномоченных, Буоля и Гюбнера, мало им помогло, хотя Кларендон их
поддерживал в этом ожесточенном споре. В общем Орлов мог вечером того же
дня, после заседания, телеграфировать в Петербург, что хотя Россия
уступила Измаил и болгарские колонии, но спасена половина
той бессарабской территории, которую русское правительство уже
соглашалось уступить раньше, во время прелиминарных переговоров,
происходивших в Вене. Это было достигнуто уже в день 8 марта, потому что
дальнейшее обсуждение, отложенное на следующее заседание, должно было
коснуться главным образом еще только той части новой границы, которая
намечалась (по австрийскому плану) от холмов, расположенных к северу от
озера Салзык до озера Аниби, находящегося к востоку от озера Салзык. Но
эта оспариваемая территория представляла собой болотистую равнину,
«вероятно не имеющую ценности».
13
В шестом заседании пленума конгресса, происходившем 8 марта, был
решен — и, казалось, окончательно — очень щекотливый вопрос о новой
границе Бессарабии, другими словами — о размерах территориальной уступки
России в пользу Молдавии. Протест Орлова и Бруннова против намеченной
было (австрийцами и турками) границы не был поддержан Валевским
полностью, т. е. не была принята карта границы, начертанная и доложенная
конгрессу бароном Брунновым и сводившая русскую уступку к совсем
ничтожной величине. Но зато не была принята и австрийско-турецкая карта.
Восторжествовало среднее решение, предложенное графом Валевским. Граф
Буоль протестовал от имени Австрии особенно горячо, настаивая на том,
что Россия теперь берет назад свое слово, отказывается от обещания,
которое она дала, соглашаясь в январе на мир. Дело дошло до обмена
довольно ядовитыми репликами между Буолем и Орловым, который,
по-видимому, в своих суждениях о графе Буоле соглашался наполовину с
бароном Мейендорфом и наполовину с Бисмарком. Алексей Федорович
соглашался с Мейендорфом в том, что Буоль — подлец, и с Бисмарком — что
Буоль глуп. Передавали, что однажды в пылу спора, в ответ на слова
Буоля: «Вы забываете, что Россия побеждена!», Орлов ответил: «России не
мудрено это забыть, потому что она не привыкла быть побежденной. Другое
дело вы, так как вас всегда все били, с кем только вы ни воевали».
Так или иначе, некоторый компромисс был найден, территориальная
уступка России очень сократилась, и конгресс перешел к вопросу о том,
что же дальше будет с Молдавией и Валахией. Тут обозначились два
течения: Австрия и Турция хотели, чтобы Молдавия и Валахия вели
по-прежнему отдельное политическое существование, не сливаясь воедино.
Трудно понять, зачем это было нужно туркам. Не мог же не понимать
Али-паша, что все равно туркам уже никогда не видать ни Молдавии, ни
Валахии, будут ли они существовать вкупе или порознь. Но стремление
Австрии было вполне понятно. Если Молдавия и Валахия сольются в один
политический организм, тогда Австрии очень трудно будет поживиться той
или иной частицей молдавской либо валахской территории. А рассчитывать,
что все это будущее единое Молдо-Валахское государство полностью отдадут
Австрии, Буоль уже не решался; слишком становилось явственно, что Орлов
ни за что этого не допустит и что у русских уже есть по этому вопросу
какая-то договоренность с Наполеоном, о которой они до поры до времени
скромно молчат. [537]
Как только началась дискуссия о будущей организации Дунайских
княжеств, тотчас же и обнаружилось, что как председатель конгресса граф
Валевский, так и русские уполномоченные решительно стоят за слияние
Молдавии и Валахии в единое государство, будет ли оно называться впредь
Румынией или как-нибудь иначе. Возгорелся большой спор между Валевским и
Буолем. Буоль заявил, что молдаване — это одно, валахи — совсем другое,
и ему известно, что эти два племени вовсе не хотят сливаться воедино. А
граф Валевский возразил, что ему, например, это вовсе не известно, а
напротив, ему известно, что Молдавия и Валахия жаждут слияния воедино.
Граф Орлов, с своей стороны, сообщил, что он имел возможность взвесить
потребности и оценить пожелания Молдавии и Валахии и тоже находит,
подобно графу Валевскому, что их следует соединить в одно государство.
Все спорящие и не подумали спросить население Молдавии и Валахии,
чего, собственно, оно на самом-то деле хочет. Но против Валевского, за
которым стоял Наполеон III, и Орлова, за которым находился ненавидящий
Австрию Александр II, австрийские уполномоченные были совершенно
бессильны. Спор был так упорен, что к концу заседания решено было
отклонить окончательный вотум до следующего пленума{50}.
14
Орлов все-таки остался не очень доволен поведением председателя
конгресса графа Валевского на заседании 8 марта. «Валевским овладел
страх перед англичанами», — так телеграфировал Орлов канцлеру
Нессельроде вечером после заседания. Он решил принять экстренные меры и
обратиться в Тюильри. Граф Алексей Федорович, тонкий дипломат и лукавый
царедворец, прошел за свою долгую жизнь очень хорошую практическую
выучку по части наиболее целесообразного и умелого обращения с
самодержцами в целях продуктивнейшего их использования. Николай тридцать
лет подряд души не чаял в своем «Алешке», так он его называл, и сыну
своему завещал его, а сам до могилы не узнал, как часто и как удачно
многоопытный «Алешка» его обходил и делал императорскими руками то, что
хотел. С Наполеоном III графу Алексею Федоровичу справиться было,
правда, труднее, но он быстро и успешно вник в дух и проник в тайны
Тюильрийского дворца и во все оттенки настроений императорского
окружения. Он сообразил, что Валевский страшится раздражить Кларендона и
Каули слишком уж упорным и энергичным отстаиванием русских интересов и
что он не может и не хочет брать на себя полностью ответственность за
возможный подрыв уже существовавшего [538] и
доказавшего свою мощь англо-французского союза во имя проблематического
будущего союза франко-русского. Словом, Орлов счел нужным снова просить
аудиенции у императора. Тут, по-видимому, ему удалось сыграть на одной
чувствительной струне, очень звучавшей в духе молчаливого хозяина: Орлов
искусно, обиняками жаловался на графа Валевского, т. е. на недостаточно
усердное выполнение Валевским воли императора Наполеона, на слишком
слабую поддержку, которую председатель конгресса оказал русским в деле
разграничения Бессарабии. Основная задача заключалась в том, чтобы
восстановить Наполеона против председателя конгресса, тонко указав ему,
больше намеками, на непослушание Валевского. Эта цель была блестяще
достигнута. Вернувшись из Тюильрийского дворца, граф Орлов
телеграфировал немедленно в Петербург: «Аудиенция императора. Он очень
недоволен спором о границах (Бессарабии. — Е. Т.
). Он мне объявил, что намерен снова пересмотреть этот предмет, и
пересмотреть его таким способом, чтобы наибольшая часть болгарских
колоний осталась за нами». Алексей Федорович так ловко это проделал, что
вместе с тем ничуть не испортил и своих отношений с Валевским. С
Валевским было даже наперед условлено у Орлова, против каких желаний
Орлова Валевский будет возражать для вида, чтобы не слишком себя
обнаружить перед австрийцами и англичанами, и с чем он будет соглашаться
на предстоящем собрании. На новом заседании пленума, 10 марта, вопрос о
бессарабских границах был вновь пересмотрен и намечена была гораздо
более выгодная для России граница, чем та, о которой шла речь 8 марта{51}.
Участники конгресса, вероятно, без труда догадались, почему 10 марта
вдруг снова почти полностью пересматривается вопрос, уже решенный в
значительной своей части ровно два дня тому назад. По новым повадкам
графа Валевского они сообразили, что председатель получил неожиданную
инструкцию свыше и хитрит, но подчинились. В седьмом и восьмом
заседаниях пленума (10 и 12 марта) уточнялось соглашение касательно тех
немногих военных судов, которые отныне дозволялось России и Турции
сохранять на Черном море, а также рассматривалась в окончательном виде
новая граница, разрезавшая Бессарабию, уславливались относительно
будущих работ землемеров, которые должны фактически эту границу
провести, и т. д. Конгресс приближался к концу. Настроение участников
становилось все более и более примирительным, и 10 марта произошла очень
дружественная манифестация. Лорд Кларендон обратился к графу Орлову с
уверением, что он не сомневается в согласии России сохранить в целости
под Севастополем и в других местах русской территории могилы павших
воинов [539] союзной армии и памятники,
воздвигнутые англичанами и французами на кладбищах погибших в бою. Граф
Орлов на это ответил, что он очень рад случаю удостоверить конгресс
касательно соответствующих чувств, одушевляющих императора Александра,
всецело идущего навстречу желанию английских уполномоченных.
15
Это более мирное настроение конгресса не коснулось австрийских
уполномоченных — графа Буоля и Гюбнера. Дело в том, что с каждым
заседанием для них становилось все яснее, что ни за что граф Валевский
не захочет серьезного, обстоятельного, окончательного рассмотрения
вопроса о Молдавии и Валахии. Ведь решить, что оба эти Дунайских
княжества должны образовать единое государство, еще совсем не значило
определить реально: кто же будет этим государством владеть. Конечно, при
все возраставшей близости Орлова к Наполеону III, при положении русской
делегации, осыпаемой всяческими ласками со стороны Тюильрийского двора,
нечего было и надеяться на отдачу Молдавии и Валахии австрийцам. И
Гюбнер, человек умный, это уже давно понял. Но граф Буоль, которому
природа в числе многих других даров отказала также в быстроте
соображения, до последней минуты продолжал еще надеяться вопреки всякой
очевидности. Это так ясно, когда читаешь протокол заседания конгресса 12
марта! Снова Валевский не поставил на повестку дня вопрос о Дунайских
княжествах, и обсуждение касалось лишь уточнения условий уже принятого
конгрессом соглашения о торговом плавании по Дунаю. Но Буоль возбуждал
один вопрос за другим, придирался, ставил ненужные препятствия. Он
отказывался признать компетентность комиссии, состоящей из
представителей держав, относительно всех вопросов, касающихся «верхнего
Дуная». Это должно было повлечь нескончаемую дискуссию о верхнем,
среднем и нижнем Дунае и привести к проблеме о каких-либо особых правах и
привилегиях для Австрии. Но Валевский ловко оборвал начинавшуюся со
стороны Буоля попытку обструкции.
Он окончательно утвердился на той точке зрения, которую имел случай
лишний раз высказать в заседании 10 марта: участь Молдавии и Валахии
решит будущая специальная комиссия, а если рассматривать дело тут, на
конгрессе, то это «может без достаточных мотивов замедлить выполнение
главной задачи конгресса», т. е. заключение мира.
У Буоля оставалась еще слабая надежда на то, что конгресс не
заставит Австрию прекратить «временную оккупацию» княжеств. Пока
австрийские войска там стоят, кто [540] знает, нельзя ли будет этим воспользоваться? Как увидим, и тут графа Буоля ждало жестокое разочарование.
Граф Орлов и Бруннов употребили все усилия, чтобы оттянуть какое
бы то ни было окончательное решение конгресса относительно судьбы
Дунайских княжеств. Австрийский уполномоченный граф Буоль ничуть не
отказывался от заманчивой надежды получить для Австрии богатую награду
от милостей и щедрости Наполеона III в виде именно Молдавии и Валахии.
«Иуда получил за свое предательство, как цену крови, всего тридцать
серебренников, а в ХIХ веке цена крови возросла, и за кровь Николая
Павловича Иуда просит оба Дунайских княжества», — говорили в
славянофильских салонах.
Но Буоль рассчитал без хозяина. Если Наполеон III должен был
очень считаться с Англией, то уж зато с Австрией ему совсем не казалось
нужным стесняться: он ведь знал очень хорошо то, о чем еще мало кто
догадывался в дни Парижского конгресса. Как мы знаем теперь, будущая
война с Австрией была в главных чертах решена императором еще тогда,
когда он так успешно принуждал Австрию подписать направленный против
России договор 2 декабря 1854 г. Вот почему интимные беседы Орлова с
Наполеоном III после частых обедов русского посла в Тюильри привели к
неприятнейшей для Буоля неожиданности. Как раз когда после долгих
(умышленных) проволочек председатель конгресса, французский министр
иностранных дел Валевский, наконец 10 марта поставил на обсуждение (и
сейчас же вновь отклонил) вопрос о княжествах, он тут же вдруг дал
знать, что император Наполеон желает, чтобы уже к 20 марта конгресс был
закончен. А как же быть с Молдавией и Валахией? Когда же успеть
выработать решение о них? Когда угодно, но только его величество желает,
чтобы конгресс закончился через десять дней. Австрийский уполномоченный
не знал тогда, что Наполеон III именно затем и не желает подробного
рассмотрения вопроса о княжествах, чтобы потом, в порядке полного
сюрприза внезапно оглушить графа Буоля в самый последний момент
решительным отказом отдать Австрии Молдавию и Валахию. Торжество графа
Орлова в этом деле было полное. И недаром Бруннов, восторгаясь успехами
своего шефа Орлова в Париже при дворе Наполеона III, писал графу
Нессельроде в Петербург: «Работа нашей канцелярии превосходит мои
надежды. В двадцать четыре часа было сделано дело целой недели».
И даже в остающийся короткий срок вопрос о Молдавии и Валахии почти не затрагивался по существу.
Только 10 марта конгресс решил, невзирая на упорное сопротивление англичан, допустить прусского представителя на заседание. Мотивировалось это допущение тем, что Пруссия подписала в 1841 г. общий протокол великих держав о проливах и, следовательно, имеет право подписать и новый трактат, который должен заменить этот отменяемый протокол.
Орлов и Александр II считали это допущение Пруссии своей большой
победой, но фактически ни малейшего для России значения участие Пруссии в
работах конгресса не имело. Прусские уполномоченные всячески заискивали
перед Наполеоном III и перед теми же лордами Каули и Кларендоном, не
желавшими так долго их допускать на заседания.
16
Подводя к концу первой половины марта итоги своим впечатлениям,
Орлов доносил в Петербург, что, по его наблюдению, взгляды английских
уполномоченных менялись за время переговоров. Сначала они держали себя
более решительно, а потом стали уступчивее.
Объяснение этому факту Орлов находил в том, что Пальмерстон
сначала очень уж боялся быть низвергнутым в парламенте, если результаты
долгой и тяжкой войны окажутся не в соответствии с жертвами,
принесенными английским народом. А с течением времени он убедился, что
эта опасность ему не грозит.
Когда же обнаружилось, во-первых, что русские ни за что не
уступят по вопросу о Кавказе и о черноморских фортах, а во-вторых, что
Наполеон III не желает поддержать эти требования, то Пальмерстон
отступил.
Из того, что мы знаем теперь, но чего не мог знать Орлов, когда
писал свое донесение, явствует, что лично и Кларендон и Каули вовсе не
разделяли и с самого начала переговоров, даже до переговоров
воинственного (не столько реального, сколько видимого) умонастроения
лорда Пальмерстона.
Что касается австрийского представителя графа Буоля, то, по
утверждению Орлова, он был обижен и раздражен уже тем, что по желанию
Александра II мирные переговоры велись не в Вене, как сначала все
ожидали, а в Париже. Затем он очень раздражался, обижался, тревожился и
завидовал, наблюдая демонстративно ласковый прием, который оказывали все
время Орлову и император Наполеон, и весь двор, и салоны Парижа, и
французская армия. «Это беспокоит и устрашает Буоля. Он видит в этом
предвестие более тесного сближения между Россией и Францией. Он знает,
что от этого Австрия ничего не выиграет. Такое предчувствие и составляет
для этого человека вполне заслуженную кару за содеянные им ошибки. Тут и
укор за прошлое и страх за будущее»{56}. Буоль так боится, [542]
что уже стал искать сближения с графом Орловым. Любопытнее всего
положение Турции, из-за которой якобы и происходило страшное трехлетнее
побоище. «Оттоманские уполномоченные обретаются в таком ничтожестве,
которое внушает чувство сострадания (d’une nullité faite pour inspirer
un sentiment de pitié)». Александр II, лишь по донесениям Орлова следя
за тем, что происходит в Париже, продолжал больше, чем Орлов и Бруннов в
Париже, опасаться, что Молдавия и Валахия могут как-нибудь еще
очутиться во власти Австрии. Поэтому его обеспокоило решение конгресса,
разрешающее постройку крепостей в Дунайских княжествах. «Все это не
очень утешительно», — начертал царский карандаш на секретной телеграмме
графа Орлова от 12 марта, в которой говорилось об этих будущих
укреплениях. Орлов и Бруннов могли отнестись к делу гораздо спокойнее:
они уже знали, что не видать Австрии Дунайских княжеств и не Австрии
придется воспользоваться этим разрешением строить в Молдавии крепости{57}.
13 марта Орлов обратился к графу Валевскому с такой же просьбой, с
которой по его же поручению несколько раньше обратился барон Бруннов.
Но Бруннов писал только о границе Бессарабии, а Орлов имел в виду целый
ряд очень острых проблем. Первая проблема касалась тех же разграничений
на левом берегу Дуная. Орлов хотел, чтобы этот вопрос был связан с
вопросом о свободе торгового судоходства по Дунаю. «Император Наполеон
одобрил это и обеспечил успех» русского предложения{58}.
Второй вопрос касался вооруженных сил России и Турции на Черном море.
«Личное влияние императора было с пользой пущено в ход для уничтожения
препятствий, поставленных по этому делу Англией»{59}.
Третий вопрос — конвенция об Аландских островах. Здесь Орлову не удалось полностью отстоять свое предложение, лишавшее русское обещание
касательно неукрепления островов характера обязательства. Но
«причина была не в императоре Наполеоне. Оппозиция явилась из Лондона».
Наконец, четвертый вопрос (об обеспечении христианских подданных султана
в их религиозной свободе) был решен, правда, не совсем так, как
предлагал Орлов, но лукавый Алексей Федорович только прикидывался, что
он очень по этому поводу огорчен. И при Николае и, подавно, при
Александре этот вопрос никогда не казался графу Орлову стоящим не то что
войны, а даже малейшей порчи дипломатических отношений. Граф Валевский
передал Наполеону, что Орлов желал бы поместить в мирный договор
«формулу», ставящую под реальный контроль держав положение христианских
церквей в Турции. «Здесь содействие императора Наполеона не пришло мне
на помощь. Я имею все основания думать, что он встретил неодолимую [543]
оппозицию со стороны британского правительства. За отсутствием личной
поддержки со стороны императора самые ревностные мои усилия должны были
оказаться бесплодными среди конференции, где при нынешних
обстоятельствах русские уполномоченные оставались изолированными»{60}.
Собственно, после заседания 12 марта оставался еще целый ряд,
правда второстепенных, но все-таки очень важных вопросов, оставалось
согласиться по ряду уточнений и формулировок, которые имели далеко не
только внешний, стилистический характер. Но тут могущественное
вмешательство императора французов быстро устранило все препятствия,
несмотря на усилия графа Буоля и барона Гюбнера, с одной стороны, лордов
Кларендона и Каули — с другой. Уже 16 марта Александру II была доложена
телеграмма Орлова, посланная накануне из Парижа: «Нам удалось
превозмочь затруднения с английской стороны после четырех заседаний,
каждое по шести часов. Вероятно, договор будет подписан через два или
три дня. Наше положение здесь не оставляет желать ничего лучшего.
Наполеон расположен к нам все лучше и лучше»{61}.
В заседании 14 марта по инициативе председателя графа Валевского
прошло постановление пленума, которое должно было служить обязательной
инструкцией для работ этой будущей комиссии. Постановление уже наперед
ставило перед Австрией неодолимые затруднения. «Ничье исключительное
право покровительства не будет впредь осуществляться над Дунайскими
княжествами. Не будет ни исключительной (с чьей-либо стороны) гарантии,
ни особого права вмешательства в их внутренние дела»{63}.
И тут же было добавлено нечто такое, что совсем подрывало надежды
Буоля на внедрение австрийской власти хотя бы в период временной
оккупации. Пленум постановил, что положение княжеств будет пока прежнее:
«Они будут продолжать пользоваться привилегиями и охраной, которыми они
обладают, под суверенитетом Высокой Порты и под европейской гарантией».
Комиссии предписывалось осведомиться о нынешнем состоянии княжеств, а
султан приглашался созвать немедленно представителей «интересов всех
классов общества» в обеих провинциях. Эти собрания («диваны» — один в
Молдавии, другой в Валахии) изложат перед комиссией свои пожелания о
будущей организации создаваемого нового государства. Комиссия же
передаст затем все дело представителям держав, участвовавших в Парижском
конгрессе.
Все это — в будущем. А пока «будет организована национальная
вооруженная сила с целью ограждения безопасности внутри [обоих княжеств]
и охраны границ». Мало того. Предвидя, какой соблазн может представить
для австрийцев [544] присутствие их войск в
Молдавии и Валахии уже в настоящий момент, конгресс наперед уничтожает
всякий предлог для продолжения австрийской оккупации: «Если бы
внутреннее спокойствие в княжествах оказалось под угрозой или
скомпрометированным, то гарантирующие державы согласятся с Высокой
Портой о мерах для сохранения или восстановления законного порядка.
Вооруженное вмешательство не может иметь места без предварительного
согласия держав». Орлов мог окончательно торжествовать: добыча, из-за
которой Франц-Иосиф в 1854 г. так неожиданно для Николая нанес ему удар в
спину, награда, из-за которой Буоль осмелился в 1855 г. грозить
Александру II ультиматумом, эта богатая придунайская территория явно
ускользнула от австрийцев. Наполеон III так ловко повел все дело, что
Австрия даже не могла его обвинить в обмане, в коварстве: когда же он им
обещал отдать Молдавию и Валахию? Где такой документ? Нет такого
документа! Наполеон, правда, умел в 1854 г. и зимой 1855 г. сочувственно
слушать, симпатично улыбаться и ласково помалкивать, когда барон Гюбнер
при нем говорил, бывало, о княжествах, но вольно же было австрийской
державе принимать это за согласие императора французов подарить ей
Молдавию и Валахию.
Конечно, меньше всего затруднений на конгрессе было с вопросом о
религиозной свободе христианских подданных султана. Султан Абдул-Меджид
издал хатти-шериф, гарантировавший всем христианским церквам в турецких
владениях полнейшую свободу богослужения. Следовательно, отпадал сам
собой и вопрос о положении православных.
Но Орлов никаких попыток оживить или воскресить этот вопрос и не
делал, и Александр II его к этому вовсе и не побуждал. И Орлов и царь
прекрасно понимали, что религиозная сторона восточного вопроса и до и во
время Крымской войны играла роль лишь подходящего дипломатического
инструмента, которым попеременно пользовались то Николай, то Наполеон
III. Теперь спорить в данной области было и незачем и не о чем.
17
Редакционный комитет конгресса уже с середины марта погрузился в
довольно трудную работу выработки окончательного текста мирного
договора. Каждая статья вносилась комитетом на утверждение пленума
конгресса, и здесь Орлов жаловался на замедлявшие ход дела «придирки»
англичан{63}.
Но английские уполномоченные, уже давно разгадавшие тайную игру
Наполеона, не верили ни ему, ни Валевскому, ни, подавно, Орлову и
Бруннову и, зная подавляющее влияние, какое имел [545] председатель конгресса Валевский на редакционный комитет, естественно, искали подвоха и коварства в каждой фразе каждой статьи.
Оставались еще некоторые трудности. Например, Кларендон не сразу
согласился на разрешение России и Турции держать на Черном море по шести
больших пароходов и по четыре легких военных корабля, на чем настаивал
Орлов. В конце концов соглашение было достигнуто, но кое в чем
Кларендону все-таки удалось видоизменить первоначальный проект об этих
судах, составленный Валевским и русскими уполномоченными{64}.
Уже 20 марта Орлов получил от Нессельроде телеграмму: «Император
одобряет все, что вы сказали и сделали. Отсюда никакой палки в колеса не
будет вам вставлено. Кончайте и подписывайте. Нам важно пораньше
остановить дорогостоящие приготовления». На подлиннике телеграммы
Александр II написал: «Быть по сему»{65}.
В последние дни конгресса обнаружилось ясно, что не только графы
Орлов и Валевский, но и лорды Кларендон и Каули определенно хотят
скорейшего заключения мира. Это сказалось на конечной победе Орлова в
довольно мелочном споре (возбужденном Пальмерстоном) о вооружении и
размерах нескольких военных судов, которые отныне Россия и Турция могли
держать на Черном море: Кларендон уступил. Это выразилось в быстром и
вполне благоприятном решении вопроса о снятии английской блокады с
русских торговых портов еще до ратификации мирного договора{66} и т. д. Одновременно Александр II разрешил свободный вывоз хлеба из русских портов{67}.
Точно так же еще до ратификации Англия и Франция распорядились об
эвакуации своих войск из Керчи, Еникале, Кинбурна и Евпатории.
Представители обоих правительств заявили о своем стремлении как можно
скорее закончить эвакуацию. Что касается ухода австрийских войск из
Дунайских княжеств, то об этом было возвещено торжественно и официально в
первые же дни после подписания мирного договора. Об этом постарался
граф Валевский, зная, как это будет приятно русским представителям{68}.
Утром 30 марта 1856 г. все участники конгресса от имени
представленных ими держав подписали Парижский мирный договор. Сто один
пушечный выстрел возвестил об этом историческом событии в столице
Франции. Тотчас после подписания договора конгресс в полном составе
отправился в Тюильри к императору. Наполеон III очень милостиво принял
явившихся, причем все заметили, как особенно ласково и долго он говорил с
графом Орловым, выделяя и отличая его перед всеми.
В 10 часов 52 минуты вечера того же дня Александр II получил от Орлова телеграмму, извещавшую царя о великом [546] событии{69}. Долгая кровопролитная война, начавшаяся в 1853 г., отошла наконец в область истории.
В Европе дипломатические круги считали, что Россия отделалась сравнительно ничтожными уступками.
Французский посол в Вене барон де Буркнэ высказался о Парижском
трактате так: «Никак нельзя сообразить, ознакомившись с этим документом,
кто же тут победитель, а кто побежденный».
18
Тотчас после подписания мирного договора Орлов и Бруннов
отправили в Петербург ряд донесений, бросающих яркий свет на всю историю
Парижского конгресса. Конечно, оба уполномоченных понимают, что Россия,
привыкшая подписывать победоносные трактаты, будет недовольна, и они
хотят, во-первых, подчеркнуть, что подписанный ими документ является
наименьшим из многих зол и, во-вторых, что, делая необходимые уступки,
они только исполняли волю Александра II, считавшего (как и они сами)
продолжение борьбы трудным и рискованным делом. «Я не жалею (о труде и
заботах. — Е. Т.
), когда я думаю о том, от скольких несчастий, жертв и страданий Россия
избавлена благодаря великодушным решениям нашего августейшего
повелителя, — пишет Бруннов графу Нессельроде. — Когда даже наши враги
невольно отдают нам справедливость, неужели мы должны получать в виде
награды от наших друзей критику и порицания? Я об этом не беспокоюсь. Мы
исполнили наш долг по совести. При данных обстоятельствах трактат,
таким, как он получился, превзошел мои ожидания». Англичане недовольны, и
это, по мнению Бруннова, доказывает, что трактат хорош{70}.
В ответ на посылку в Петербург полного проекта текста мирного
договора Орлов получил от Нессельроде самые лестные приветствия от имени
царя:
«Ваше превосходительство сумели заручиться благоприятным
расположением императора Наполеона, и, таким образом, вам удалось,
обойдя проекты Англии, расстроить коалицию, которая принимала все более и
более огромные размеры и ввергла бы Россию в продолжительную войну,
исход которой никто не мог бы предвидеть».
В общем проект удовлетворил русское правительство, но было признано
желательным, чтобы в текст договора была внесена поправка,
ограничивающая права Дунайских княжеств (независимо от окончательного
устройства их) по части постройки крепостей и укреплений от Рени до
устьев Дуная. Но даже и это требование, осторожно прибавлял Нессельроде,
не должно «компрометировать дело мира». [547] Другими словами, Орлов должен был подписать договор, даже если противники и не уступят по этому пункту.
Священный союз скончался, похоронен, и поведение Австрии сделало его абсолютно невозможным впредь.
Где же искать опоры? «Наша единственная ограда против
возобновления осложнений, которым мир положил конец, и для обеспечения
передышки (la tr^eve), в которой мы нуждаемся внутри государства,
заключается в благорасположении императора Наполеона. Поэтому все наши
усилия должны быть направлены к тому, чтобы сохранить за нами его
благорасположение, вместе с тем не обязываясь следовать за государем
французов в тех предприятиях, которые он пожелает затеять».
Такова была основная мысль Александра II о ближайших отношениях,
которые желательно установить с Наполеоном III. По крайней мере так она
формулировалась в первые дни после подписания мирного договора,
Через пять дней после подписания мира Александр II поручил графу
Нессельроде поделиться с Орловым некоторыми соображениями о том, каков
же отныне должен быть ближайший курс русской внешней политики.
Прежде всего Россия нуждается в том, чтобы ей была дана
возможность спокойно и беспрепятственно развивать свои внутренние силы.
Нужна безопасность. Но «как ни проста эта задача, она не будет легка».
Война глубоко изменила прежние отношения России. Союз «трех северных
дворов» (России, Пруссии, Австрии) перестал существовать из-за поведения
Австрии. Затем — Швеция на севере, Турция на юге находятся «в новых и
деликатных отношениях к России». «Англия недовольна условиями мира и
полна досады». Словом, все «элементы коалиции и причины, ее вызвавшие,
продолжают существовать». Александр II видит большое благо для России в
настроениях, обнаруженных Наполеоном III. «Наша единственная охрана от
возвращения тех осложнений, которым положило конец заключение мира, — в
благоприятном расположении императора Наполеона». Задача русской
дипломатии формулируется так: сохранить доброе расположение французского
императора и вместе с тем не давать ему увлечь Россию за собой в
какие-нибудь новые свои военные предприятия. Поэтому царь вполне
одобряет поведение Орлова, отклонившего какое бы то ни было участие в
обсуждении, например, итальянских дел. Но если бы Наполеону вздумалось
поставить вопрос об отмене (формальной, ибо по существу их уже давно не
было на свете) условий Венского трактата 1814–1815 г., то Орлову
предоставляется пойти навстречу желаниям Наполеона, если он найдет это
уместным. Наконец, Орлову поручается дело, довольно неожиданное (и по
меньшей мере решительно бесполезное [548] для
России): постараться расположить императора Наполеона к... Пруссии. Это
было началом губительных ошибок Александра II относительно Пруссии{73}.
После важнейшего события — подписания мирного договора — конгресс
имел еще несколько пленарных заседаний, но они носили уже
второстепенный характер. На заседаниях 8 апреля говорилось о том, что
Англия и Франция хотя еще не могут безотлагательно прекратить оккупацию
Греции, но с нетерпением ждут момента, когда это будет возможно сделать.
Заходила речь и об очень щекотливом вопросе «морского права».
Английские представители сначала предлагали, чтобы конгресс просто
высказал воспрещение каперства и всякого рода вооружения корсаров для
нападения на торговые суда противника. В таком виде подобная декларация
служила бы только интересам Англии и английской торговли. Орлов
предложил, чтобы, кроме воспрещения каперства, конгресс высказался в
своей декларации о правах нейтрального флага и об обеспечении его от
нападений и каких-либо насильственных действий со стороны воюющих стран.
В этом требовании граф Валевский вполне поддержал Орлова, и русское
предложение прошло. Мало того: прошла и еще одна поправка, внесенная
Орловым. Каперство воспрещается только относительно тех держав, которые
будут уважать права нейтральных судов.
Не обошлось, наконец, и без того, без чего не бывало до сих пор
ни одного большого мирного конгресса. На заседании 14 апреля участники
конгресса высказались по поводу идеи обязательного
арбитража с целью предупреждения будущих войн в случае возникновения
конфликтов между державами. Пацифистская ассоциация, возникшая в Лондоне
под названием «Друзья мира», отрядила в Париж своих делегатов с
проектом такого «всеобщего арбитража». Делегаты не были допущены на
конгресс, и их предложение официально не было доложено. Но лорд
Кларендон произнес небольшую речь с неопределенно миролюбивыми
заявлениями, хотя и совсем не в таком духе, как имели в виду «Друзья
мира». Участники конгресса уже перед заседанием 14 апреля знали, что
Наполеон III решительно против этих предложений и даже не желает, чтобы
такие принципы были «навязаны» конгрессу. Да и участники конгресса
считали идею обязательного арбитража неосуществимой. Дело ограничилось
невинной и ни малейшего значения не имевшей декларацией:
«Уполномоченные, не колеблясь, выражают от имени своих правительств
пожелание, чтобы государства, между которыми возникают серьезные
разногласия, раньше чем обратиться к оружию, прибегли, поскольку
позволяют обстоятельства, к доброму посредничеству дружественной
державы»{74}. [549]
16 апреля 1856 г. состоялось последнее заседание Парижского
конгресса. Подписывались последние протоколы, зачитывался текст
декларации о правах и обязанностях держав, ведущих морскую войну. Затем
граф Орлов произвел дружественную демонстрацию по адресу Франции: он
предложил выразить председателю графу Валевскому благодарность за
примирительный дух, проявившийся в руководстве работами конгресса. Это
выступление Орлова было тотчас же поддержано лордом Кларендоном и прошло
единогласно. Граф Валевский ответил выражением своей благодарности,
после чего объявил конгресс закончившимся.
19
На этом мы могли бы и окончить историю Парижского конгресса,
поскольку конгресс явился дипломатическим окончанием войны России против
враждебной коалиции. О всех политических последствиях Крымской войны
для России, для Европы, для революционной общественности, о целом ряде
других вопросов, связанных отчасти близко, отчасти более отдаленно с
войной и ее результатами, здесь говорить не место.
Но все-таки, кончая анализ документов, рисующих нам работу
Парижского конгресса, нельзя не коснуться некоторых моментов, когда на
конгрессе и около конгресса как бы вспыхивали и тотчас же потухали
зарницы еще пока отдаленных новых бурь. Перед заключительным заседанием
пленума 8 апреля Наполеон III, а затем и Валевский предлагали графу
Орлову сказать несколько слов, благоприятных для Польши.
Но Орлов решительно не согласился на это и дал понять, что не
согласен, чтобы вообще слово «Польша» было произнесено на заседании
конгресса. Валевский все-таки еще раз заговорил о том же предмете, и
Орлов повторил свой отказ. На этом дело о Польше и было на конгрессе
покончено еще не начавшись. Орлов приписывал эти французские попытки
только желанию Наполеона показать польской эмиграции, что все-таки он о
Польше продолжает радеть и заботиться{75}.
Заговорил с Орловым о Польше, но тоже не на заседании, а частным
образом, и лорд Кларендон. Но, получив решительный отказ, Кларендон
сейчас же прекратил разговор на эту тему. Как и относительно всех других
вопросов, возникавших на конгрессе, англичане прежде всего считались с
линией поведения императора французов. Подавно, конечно, так было именно
относительно Польши. Ни малейшего искреннего сочувствия поляки в
официальной Англии не встречали даже во время войны, и для Пальмерстона
Польша была в свое время лишь одной из выигрышных карт в дипломатической
игре против России. [550]
Нечего и говорить лично о Кларендоне, который все более и более примирительно держал себя к концу конгресса.
Зато несравненно ярче и внушительнее был поставлен другой вопрос,
тоже формально нисколько не относившийся к работам конгресса, но в
самом деле серьезно занимавший Наполеона III. Это была «итальянская
проблема», которой суждено было породить ближайшую по времени вторую
большую войну наполеоновского царствования.
Председатель конгресса граф Валевский на заседании пленума 8
апреля 1856 г. вдруг произнес прочувствованное слово о непорядках и
дурном управлении в некоторых провинциях, принадлежавших римскому папе, а также в Королевстве обеих Сицилий. Казалось бы, это относилось только к
римскому папе, Пию IX, и к неаполитанскому королю. Но всполошился и
обиделся прежде всего граф Буоль, первый австрийский уполномоченный. Он
высказался в том смысле, что конгрессу не следует вмешиваться во
внутренние дела независимых держав. Буоль понимал, что Валевский и
тотчас же поддержавший его Кларендон открывают прямую дорогу к
опаснейшему для Австрии обсуждению вопроса об австрийском владычестве в
Ломбардии и Венеции. И, действительно, вслед за первыми ораторами,
говорившими за и против, выступил полномочный представитель королевства
Сардинии граф Камилло Бензо Кавур. Граф Кавур, можно сказать,
пожертвовал 15 тысячами пьемонтских солдат, которых по желанию Наполеона
III погнал на смерть к бастионам Севастополя, лишь бы получить право
теперь, на конгрессе, поставить во всей полноте итальянский вопрос.
Кавуру не удалось полностью осуществить то, чего он домогался, т.
е. прочесть на пленуме свой мемуар о бедственном положении итальянского
народа во владениях Австрии на Апеннинском полуострове, а также в
других государствах Италии, вроде Церковной области и Королевства обеих
Сицилий. Это прочтение перед пленумом означенного мемуара было, как
утверждала впоследствии итальянская пресса, в свое время обещано самим
Наполеоном III Кавуру, еще когда речь шла о посылке сардинского корпуса в
Крым. Но мало ли что обещается устно! Наполеон III всегда на практике
придерживался юмористического ответа своего дяди, когда до него дошли
упреки Александра I в забвении тильзитских мотивов: «В политике, как и в
музыке, мотивы только тогда действительны, когда положены на ноты
». Не позволив Кавуру прочесть мемуар, граф Валевский зато разрешил ему
произнести именно в заседании 8 апреля в высшей степени резкую речь,
прямо направленную против Австрии, Эта речь была потом, для протокола,
очень смягчена графом Валевским, и из нее было старательно вытравлено
все, что довольно недвусмысленно говорило о неизбежности устранения
австрийского владычества на Апеннинском полуострове. Но самое
выступление Кавура, прослушанное пленумом, даже разрешение императорской негласной цензуры печатать почти полностью во французских газетах не прочитанный на конгрессе мемуар, — все это было довольно неприкрытой угрозой для Австрии, и притом угрозой, за которой чувствовалось
присутствие самого Наполеона III. Орлов не выступал по этому вопросу,
сославшись на то, что его полномочия не простираются на обсуждение
предметов, не относящихся прямо к заключению мира. Но русские
уполномоченные могли только злорадствовать, наблюдая, в каком незавидном
положении оказывается к концу конгресса граф Буоль. Австрия все три
года войны послушно шла за Наполеоном III в надежде, во-первых, на
великие и богатые милости в Молдавии и Валахии и, во-вторых, на
упрочение своего господства в Италии вследствие «союзных» отношений с
французским императором. Теперь Буоль возвращался в Вену не только с
пустыми руками, но и чувствуя уже собирающуюся над Ломбардией и Венецией
грозу. В России М. П. Погодин и поэт Ф. И. Тютчев определенно
предсказали еще в 1854 г., что прямым последствием победы Наполеона III
под Севастополем будет изгнание Австрии с Апеннинского полуострова и
что, таким образом, предательская политика Буоля никакой наградой не
увенчается.
«Пушка, которая разбивает Севастополь, прогонит Австрию из
Италии», — писал Тютчев в одном частном письме, и, следовательно,
напрасно Австрия так старается.
20
«У нас известие о заключении мира, хотя и было обычным порядком
возвещено городу пушечными выстрелами с Петропавловской крепости и
сопровождалось благодарственными молебствиями, не могло, конечно,
считаться событием радостным... — говорит в своих воспоминаниях Д. А.
Милютин. — Бедствиям войны положен был конец, — но мир куплен дорогой
ценой. Русское национальное чувство было оскорблено. Молодому императору
пришлось расплачиваться за неудачи войны, не им начатой».
Орлов не имел в виду остаться послом в Париже после заключения
мира. Александр II еще не знал, на ком остановиться. Он решил временно
назначить туда барона Бруннова. Вместе с тем царю хотелось поскорее
узнать, насколько серьезны намеки Наполеона III на возможность
франко-русского союза. Вот какое письмо Александр написал императору
французов 21 апреля 1856 г.: «Государь, брат мой! В ожидании момента,
который, я надеюсь, уже недалек, — когда мне будет возможно сообщить
вашему императорскому величеству о выборе лица, предназначаемого для
поддержания с вашим кабинетом сношений, столь счастливо восстановленных
между нами мирным договором, — благоволите, государь, брат мой,
отнестись с полной верой к предложениям, которые он, может быть, будет
призван сделать от моего имени вашему величеству или министерству вашего
величества, и почтить его высокой вашей благосклонностью. Я спешу
воспользоваться этим случаем, чтобы выразить вашему величеству уверение в
глубоком почтении, с которым я остаюсь братом вашего величества.
Александр».
Это письмо с особым фельдъегерем было отправлено на другой день, 22 апреля, в Париж.
Уезжая спустя месяц из Парижа и уже сдав дела барону Бруннову,
Орлов имел прощальную аудиенцию у Наполеона. Император говорил с Орловым с необычайной любезностью, симулируя полнейшую сердечность. Он говорил о том, что хочет дружбы с русским царем, и о чувствах симпатии, какие
существуют между обеими нациями. Наполеон заявил, что эти симпатии
приобретут еще больше силы, если между обоими государями будет заключено соглашение.
Эти последние слова подчеркнуты в телеграмме Орлова, дающей отчет о
прощальной аудиенции. А сверху Александр II написал: «Все это было бы
очень хорошо, если это искренне». Царь не обиделся даже и тем, что на
этот раз Наполеон тоже заговорил о Польше, правда «в таком духе, как
согласуется с намерениями» самого царя. Вообще же император французов,
говоря о желательности соглашения между Россией и Францией, до того
расчувствовался, что слова его выразили «глубокое волнение, на глазах
были слезы». Орлов пишет, что слова Наполеона о будущем он считает
правдивыми.
Так закончилась дипломатическая миссия Орлова в Париже. В награду
за успехи на конгрессе царь пожаловал ему княжеский титул взамен
графского, и при русском дворе его встретили как триумфатора. Даже в
близких к двору сферах было не мало недовольных миром, но и они
признавали, что Россия отделалась от тяжкой и долгой войны
благополучнее, чем можно было ожидать.
Но ограничение суверенных прав России на Черном мора ощущалось как оскорбление.