Объявление в интернете выглядело обычным. Требуется ночная няня для грудного ребенка, работа с десяти вечера до семи утра, оплата достойная. Я занималась этим уже пять лет, после того как вышла на пенсию с должности медсестры в детской больнице. Опыт был, рекомендации имелись, здоровье позволяло работать по ночам.
Позвонила по указанному номеру. Трубку взяла женщина, голос усталый, но вежливый.
– Алло, слушаю.
– Добрый день, меня зовут Галина Петровна. Звоню по объявлению о работе няней.
– Ах да, конечно! Вы имеете опыт работы с младенцами?
– Более тридцати лет работала в роддоме и детской больнице, потом пять лет няней. Могу предоставить рекомендации.
Женщина на том конце провода заметно оживилась.
– Это замечательно! Нам очень нужна помощь. Можете приехать завтра на собеседование?
Адрес оказался в хорошем районе, новостройка с охраной и подземной парковкой. Квартира на двенадцатом этаже, просторная, с евроремонтом. Дверь мне открыла молодая женщина лет тридцати, худенькая, с темными кругами под глазами.
– Галина Петровна? Проходите, я Елена.
Она провела меня в гостиную, предложила чай. Обстановка была дорогой, но какой-то холодной. Много техники, мебель явно из каталога дизайнерской студии, но никаких семейных фотографий, детских игрушек в зоне видимости.
– Расскажите о ребенке, – попросила я, устраиваясь в кресле.
Елена села напротив, сжала руки в замок.
– Максиму четыре месяца. Он здоров, но очень беспокойный. Плохо спит по ночам, постоянно плачет. Я уже не могу, понимаете? Муж работает сутками, я одна, совсем без сил.
Я кивнула с пониманием. Видела я таких измученных матерей немало.
– А днем как малыш себя ведет?
– Днем спит хорошо. Просыпается только покушать. А вот ночью начинается. Я уже к неврологу водила, он сказал, что всё нормально, перерастет.
– Покажите мне детскую комнату?
Елена провела меня по коридору. Детская оказалась просторной, с кроваткой, пеленальным столиком, креслом для кормления. На стене висел монитор видеоняни, камера была установлена над кроваткой.
– У вас видеоняня, это хорошо, – отметила я. – Значит, я смогу следить за ребенком, не заходя в комнату постоянно.
– Да, мы недавно установили. Муж настоял, говорит, так современнее и удобнее.
Мы вернулись в гостиную, обсудили условия работы. Оплата действительно была щедрой, график устраивал. Елена попросила начать уже на следующий день.
Вечером я приехала к десяти. Елена встретила меня в халате, выглядела совсем измотанной.
– Максим уже спит. Я его только что покормила. Бутылочки со смесью в холодильнике, подогреватель на столе. Если что-то случится, я в спальне, это дверь в конце коридора. Вот монитор видеоняни, включен.
Она показала мне небольшой экранчик, на котором было видно кроватку. В полумраке различалась крошечная фигурка в белом конвертике.
– Хорошо, не волнуйтесь. Отдыхайте.
Елена кивнула и ушла к себе. Я осталась в гостиной, включила торшер, устроилась в кресле с книгой. Монитор поставила на журнальный столик рядом. Первые часа два всё было тихо. Я поглядывала на экран, малыш спал спокойно.
Около полуночи послышался плач. Тихий, словно доносящийся издалека. Я встала, взяла монитор. На экране кроватка была пустой. Совершенно пустой. Белый конвертик лежал смятым, но ребенка в кадре не было. А плач продолжался, явно шел из детской.
Я быстро прошла по коридору, толкнула дверь комнаты. Включила свет. Максим лежал в кроватке и плакал, размахивая ручками. Я подняла его, покачала.
– Тише, тише, маленький. Всё хорошо.
Он постепенно успокоился. Я проверила подгузник, всё было в порядке. Покачала ещё немного, положила обратно. Малыш зевнул и закрыл глазки. Я вышла из комнаты, посмотрела на монитор. Теперь Максим был отчетливо виден в кроватке. Странно. Может, камера повернулась, когда я зашла, и угол обзора сместился?
Я подошла к детской ещё раз, заглянула внутрь. Камера висела на прежнем месте, направлена прямо на кроватку. Ничего необычного. Вернулась в гостиную, решив, что просто показалось в темноте экрана.
Через час плач повторился. Я снова взглянула на монитор. Кроватка пустая. Абсолютно пустая. Но плач был явственный, детский. Я поспешила в комнату. Максим снова лежал на месте и плакал. Взяла его на руки, дала бутылочку со смесью. Он жадно пил, успокаиваясь.
Пока я кормила малыша, поглядывала на камеру над кроваткой. Она казалась обычной, небольшая, белая, с зелёным индикатором работы. Может, неисправность какая-то? Но тогда почему на экране вообще что-то видно?
Уложив Максима снова, я вернулась в гостиную и решила понаблюдать. Села так, чтобы видеть и монитор, и дверь детской. Прошло минут двадцать. На экране появилось движение. Ребенок зашевелился, начал хныкать. Я видела это на мониторе. Но когда хныканье перешло в плач, изображение вдруг пропало. Экран показывал пустую кроватку, а из детской доносился отчетливый крик.
Я быстро зашла в комнату. Максим плакал. На этот раз я не стала его успокаивать сразу, а подошла к камере, внимательно осмотрела. Всё работало, индикатор горел. Взяла телефон, сфотографировала плачущего малыша в кроватке прямо под камерой. Потом взяла его на руки, вышла в гостиную.
На мониторе по-прежнему была видна пустая кроватка.
Утром Елена вышла ко мне около семи. Выглядела отдохнувшей.
– Как ночь прошла?
– Максим просыпался три раза, покормила, успокоила. Всё нормально. Но у вас видеоняня, кажется, неисправна.
Елена нахмурилась.
– Неисправна? В каком смысле?
– Показывает пустую кроватку, когда ребенок там лежит и плачет. Проверьте, может, камера неправильно установлена или сбились настройки.
Она прошла в детскую, я последовала за ней. Максим мирно спал. Елена взяла монитор, посмотрела на экран. Малыш был отчетливо виден.
– Сейчас всё работает нормально.
– Ночью было иначе. Я даже фотографию сделала.
Показала ей снимок на телефоне. Максим в кроватке, плачет. Время на фото соответствовало одному из эпизодов.
– Странно, – протянула Елена. – Может, действительно сбой какой-то. Я мужу скажу, пусть проверит.
Я собралась уходить, но решилась задать вопрос, который меня беспокоил.
– Елена, а почему вы сами не подходите к ребенку ночью? Видеоняня же у вас есть, вы слышите, когда он плачет?
Она отвела взгляд.
– Я очень чутко сплю. Если каждый раз вставать, потом часами не могу уснуть. Поэтому и нужна няня. Чтобы я могла нормально высыпаться.
Объяснение было логичным, но что-то в её тоне меня насторожило.
На следующую ночь я пришла с настороженностью. Елена снова проводила меня к монитору, показала спящего Максима. Муж так и не появился, она сказала, что он в командировке. Я устроилась в гостиной, на этот раз решив вести записи. Взяла блокнот, стала фиксировать время каждого плача и то, что показывал монитор.
Первый плач в половине первого ночи. Монитор показывает пустую кроватку. Захожу в детскую, Максим плачет в кроватке. Беру на руки, успокаиваю.
Второй плач в два часа. То же самое. Монитор пустой, ребенок плачет в комнате.
Третий плач в четыре утра. Я уже шла к детской, не глядя на монитор. Но на этот раз остановилась у двери, прислушалась. Плач был, но звучал он как-то странно. Словно не из комнаты, а откуда-то со стороны. Я тихо приоткрыла дверь, заглянула внутрь.
Максим спал. Спокойно, даже не шевелился. Но плач продолжался. Я вошла, подошла к кроватке. Ребенок определенно спал. Положила руку на его грудь, почувствовала ровное дыхание. Тогда откуда плач?
Звук доносился откуда-то сверху. Я подняла голову, посмотрела на камеру видеоняни. Зеленый индикатор мигал. И из динамика камеры раздавался детский плач. Записанный плач.
Меня бросило в дрожь. Кто-то включал запись детского плача через камеру. Но зачем? Я вышла из комнаты, плотно закрыв дверь. Села в гостиной, пытаясь соображать. Это была чья-то игра или проверка? Хотели посмотреть, как я реагирую? Но зачем такие сложности?
Утром я дождалась Елену и сказала прямо.
– Камера в детской воспроизводит записанный плач. Ребенок при этом спит.
Елена побледнела.
– Что вы говорите?
– То, что слышала собственными ушами. Кто-то включает запись через видеоняню. Вы? Или ваш муж?
– Я не понимаю, о чем вы. Почему мы стали бы так делать?
– Вот и я не понимаю. Но факт остается фактом. Если это чья-то шутка, то очень странная.
Елена села на диван, закрыла лицо руками.
– Галина Петровна, я вас очень прошу, не уходите. Мне действительно нужна помощь. Я объясню.
Я ждала. Елена помолчала, потом заговорила тихо.
– У меня послеродовая депрессия. Очень тяжелая. Я лечусь, принимаю лекарства, но одна из проблем в том, что я боюсь ребенка. Точнее, боюсь, что сделаю ему что-то плохое. Это иррациональный страх, врач объясняет, что это часть болезни. Но я боюсь подходить к Максиму ночью. Мне кажется, что я могу ему навредить во сне, неосознанно.
– Поэтому вам нужна няня, – медленно проговорила я.
– Да. Муж знает о моей проблеме. Он настроил камеру так, чтобы я могла видеть ребенка, но при этом знать, что с ним кто-то есть. А видеоняня... Он сказал, что настроил её специально. Чтобы я не слышала плач. Чтобы спала спокойно, зная, что вы рядом.
– Но я слышу плач через камеру. Он включается автоматически?
Елена кивнула.
– Муж программист. Он настроил систему так, чтобы камера реагировала на движение и звук в кроватке. Когда Максим начинает ворочаться или плакать, камера включает запись плача в гостиной, чтобы вы знали, что нужно подойти. Но изображение при этом отключается, потому что... потому что он не хотел, чтобы я видела плачущего ребенка на экране. Это усиливает мою тревогу.
Я смотрела на неё и не знала, что сказать. Ситуация была действительно странной, но объяснение звучало правдоподобно. Послеродовая депрессия серьезная вещь, и страхи у женщин бывают самые разные.
– Почему вы сразу не сказали мне об этом?
– Боялась, что вы откажетесь работать. Подумаете, что я ненормальная. Многие так и думают. Даже моя мать сказала, что я придумываю проблемы на пустом месте.
– Я медсестра, Елена. Видела женщин с послеродовой депрессией. Это болезнь, а не блажь. Но мне нужно знать правду. Если есть какие-то особенности в работе, я должна о них знать.
– Я понимаю. Извините, что не сказала сразу. Просто было стыдно признаваться.
Я подумала. Работа была нужна, да и ребенку нужен был присмотр. Мать в таком состоянии действительно могла быть опасна для малыша, пусть и неосознанно.
– Хорошо, я продолжу работать. Но если будут ещё какие-то сюрпризы, сразу говорите.
Елена благодарно кивнула.
– Спасибо вам огромное.
Следующие ночи прошли спокойнее. Я уже знала, как работает система, и не пугалась пустого экрана монитора. Плач включался, я шла в детскую, успокаивала Максима. Обычная работа няни.
Однажды ночью я услышала шаги в коридоре. Обернулась и увидела Елену. Она стояла у двери своей спальни в ночной рубашке, смотрела в сторону детской.
– Елена? Что-то случилось?
Она вздрогнула, посмотрела на меня.
– Я слышала плач.
– Максим спит. Я только что проверяла.
– Но я слышала плач. Отчетливо.
Я подошла к ней.
– Это была запись на камере. Помните, муж настроил? Она включается, когда ребенок двигается. Но Максим уже спит, я его укачала.
Елена закрыла глаза, прислонилась к стене.
– Мне показалось, что это настоящий плач. Я уже не понимаю, что реально, а что мне кажется.
– Идите спать. Я здесь, с ребенком всё в порядке.
Она послушно вернулась в спальню. Я осталась стоять в коридоре, глядя на закрытую дверь. Женщине действительно нужна была помощь профессионалов.
Утром я поговорила с Еленой серьезно.
– Вы принимаете лекарства, которые прописал врач?
– Да, но они не очень помогают.
– Возможно, нужно сменить лекарства или дозировку. Вам нужно снова обратиться к психотерапевту.
– Я записана на приём через неделю.
– Хорошо. А пока постарайтесь отдыхать побольше. И не вставайте ночами, если слышите плач. Я справляюсь с Максимом.
Она согласно кивнула.
Через несколько дней приехал муж Елены. Крупный мужчина лет тридцати пяти, с усталым лицом. Он поздоровался, представился Дмитрием, поблагодарил меня за работу.
– Елена говорит, вы очень помогаете. Это важно для нас.
– Я стараюсь. Но, Дмитрий, мне нужно с вами поговорить. О видеоняне.
Он кивнул.
– Знаю. Елена рассказала, что вы узнали про систему. Извините за скрытность. Просто не хотелось сразу грузить вас нашими проблемами.
– Я понимаю вашу ситуацию. Но эта система работает не совсем корректно. Иногда запись включается, когда ребенок спит. И Елена слышит плач, это её тревожит ещё больше.
Дмитрий нахмурился.
– Не должно так быть. Я настраивал датчик движения, он должен реагировать только на активность в кроватке.
– Может, чувствительность слишком высокая?
– Проверю. Спасибо, что сказали.
Он прошел в детскую, покопался в настройках камеры. Я стояла рядом, наблюдая. Максим спал в кроватке, посапывая носиком.
– Действительно, чувствительность на максимуме. Камера реагирует даже на незначительное движение. Сейчас понижу.
Он что-то поменял в приложении на телефоне. Теперь камера должна была включать запись только при явной активности ребенка.
– Попробуем так. Если снова будут проблемы, скажите.
Следующая ночь прошла тише. Запись включалась реже, только когда Максим действительно начинал ворочаться и плакать. Это было удобнее и логичнее.
Однажды вечером Елена встретила меня с новостью.
– Галина Петровна, я начала ходить на групповую терапию для матерей с послеродовой депрессией. Врач посоветовал. Там другие женщины с такими же проблемами.
– Это хорошо. Поможет понять, что вы не одна.
– Да, там я услышала истории, похожие на мою. И поняла, что мой страх навредить ребенку очень распространен. Это часть болезни, а не моя вина.
– Правильно понимаете. Продолжайте терапию, это важно.
Постепенно я замечала изменения в Елене. Она стала спокойнее, начала больше времени проводить с Максимом днём. Рассказывала, что врач учит её техникам справляться с тревогой.
Однажды утром она попросила меня остаться подольше.
– Галина Петровна, я хочу попробовать покормить Максима сама. Ночью. Вы будете рядом, но я попробую.
– Вы уверены?
– Нет, но врач говорит, что нужно постепенно возвращаться к материнским обязанностям. Под присмотром.
Мы договорились, что в следующую ночь она попробует. Когда Максим проснулся в два часа ночи, Елена вышла из спальни. Я проводила её в детскую, стояла рядом. Она взяла малыша на руки, он плакал. Руки у неё дрожали.
– Тише, Максимка, мама здесь, – прошептала она.
Ребенок продолжал плакать. Елена качала его, но видно было, что она напряжена.
– Дайте я помогу, – предложила я. – Возьмите бутылочку, я подержу его.
Мы вместе покормили малыша. Елена держала бутылочку, я поддерживала ребенка. Максим успокоился, начал пить смесь.
– Видите, всё получается, – сказала я. – Просто нужно время.
Елена кивнула, на глазах у неё блестели слезы.
– Я так боялась этого момента. Но вы рядом, и это помогает.
Мы уложили Максима обратно. Елена долго стояла у кроватки, глядя на спящего сына.
– Спасибо вам, Галина Петровна. За всё.
После этой ночи Елена стала чаще подходить к ребенку. Сначала под моим присмотром, потом всё увереннее. Врач сказал, что это прогресс, что она идет на поправку.
Ещё через месяц Елена сообщила мне новость.
– Галина Петровна, врач считает, что я достаточно окрепла, чтобы справляться самой. Конечно, я продолжу терапию, но ночная няня больше не нужна.
Я не удивилась. Видела, как она менялась, становилась увереннее с ребенком.
– Я рада за вас, Елена. Вы большой путь прошли.
– Без вашей помощи я бы не справилась. Вы не только за Максимом следили, но и меня поддерживали. Спасибо.
Мы попрощались тепло. Елена дала мне рекомендательное письмо и щедрую премию. А я ушла, зная, что помогла не только ребенку, но и матери найти силы справиться с болезнью.
Эта работа научила меня, что семьи бывают очень разными. То, что кажется странным на первый взгляд, часто имеет объяснение. Послеродовая депрессия реальная проблема, от которой страдают многие женщины. И им нужна поддержка, а не осуждение. Я была рада, что смогла стать частью этой поддержки для Елены и маленького Максима.