Рассказ
Мы встретились в первый раз за двадцать пять лет. На похоронах Лёхи. Пришли девять человек из класса. Большинство отсутствовали, как когда-то говорили в школе на перекличке, может не знали, может проигнорировали.
Наш класс никогда не был дружным, классные руководители менялись практически каждый год. Мы делились на группки, игнорировали, часто конфликтовали и сдавали друг друга, сбегали с уроков, списывали, но не дружили. После выпуска разлетелись, как щепки, и не пытались найтись. Мы в школе то не нужны были друг другу. Никаких тёплых историй — только общая школа, да и ту многие вспоминали без восторга.
И вот Лёха. Тихоня, которого многие не замечали. Умер от чего-то стремительного в сорок два. О его смерти узнали случайно.
Дождь лил с утра, будто хотел смыть с земли саму нашу неловкость. У могилы мы стояли, не глядя друг на друга. Кто-то принёс один общий венок от «одноклассников» — безликий, как наши отношения.
После церемонии мы застыли у выхода. Никто не знал, что делать. Родственники покойного уехали на горячий обед, а мы не решились.
— По-моему, там, за поворотом, есть какая-то забегаловка, — хрипло сказал Андрей. — Выпить хоть можно. Озябли все.
Мы потопали за ним. Не «забегаловка» оказалась, а маленькая рабочая столовая с липкими скатертями. Сели за большой стол. Заказали первое, второе и «по сто пятьдесят для сугреву».
Первый тост был мёртвым: «За упокой». Мы выпили молча.
Потом началось странное. Мы, девять случайных людей, начали собирать пазл человека, которого никто толком не знал.
— Помните, в четвертом классе, — сказала Ира, глядя в стол, — когда Марья Ивановна устроила тот опрос? Поднимала каждого мальчишку и спрашивала: «Будешь курить, когда вырастешь?»
Мы заулыбались. Да, помнили. И все, как один, бойко врали: «Нет-нет, конечно нет!» Хотя уже тогда тайком пробовали «Астру» в развалинах за школой.
— А Лёху подняла, — продолжила Ира. — И он, после паузы, тихо так сказал: «Не знаю. Ещё не решил».
Класс загоготал. Учительница возмутилась: «Как это не решил?! Это же вредно!» А он стоял, красный, но упрямо молчал. Не стал давать обещание, которое не был уверен, что сдержит.
— И что вы думаете? — хрипло рассмеялся Андрей, доставая пачку сигарет. — Все мы, кто клялся тогда, что не будем, — курим. А он, тот самый, который «не решил»... Я лет пять назад его встречал, спрашивал. Он так же пожал плечами: «Не решил. Так и не начал». И не курил, понимаете? Никогда.
В столовой воцарилась тишина. Мы смотрели на сигарету, которую мял пальцами наш одноклассник и в этой тишине был наш общий стыд. Не только за курение. За то, что мы всегда были уверены в своём вранье. А он один был честен — перед собой и миром. И оказался сильнее всех нас, вместе взятых.
Мы вспомнили и другие мелочи. Как он один не списывал на контрольных, предпочитая честную тройку вранью. Как не врал, что «плохо себя чувствует», чтобы не идти на субботник, а просто молча брал метлу. Как не клялся в вечной дружбе, но именно он через годы разыскал нашего одноклассника, который после аварии стал инвалидом, чтобы помочь ему с ремонтом.
Мы пили уже не «для сугреву». Мы пили за него. За его тихую, упрямую честность, которая теперь, как прожектор, высвечивала всю нашу взрослую, удобную ложь.
— Он был самым настоящим из нас, — тихо подвела итог Ира. — А мы его не замечали. Потому что настоящесть — она тихая. Ей не нужно кричать и давать пустые обещания.
Мы разъезжались затемно. Дождь кончился. Обнялись на прощание — впервые в жизни.
«Дружный класс» из нас так и не получился. Но получилось что-то другое. Получилось девять взрослых, которые наконец увидели одного мальчика, который не стал давать пустых клятв в четвертом классе. И сдержал то единственное, что по-настоящему обещал, — самому себе. Быть честным. Даже если этого никто не видит.
Лёха, тихий и незаметный, даже после смерти преподал нам последний урок. Самый трудный. О том, что все наши громкие «нет» ничего не стоят. А его тихое «не знаю» оказалось крепче гранита.