Из полудокументального цикла "Каталог татуировок"
В восьмом и девятом классе Серёжа царапал себе руки. Он пробовал и в других местах, но не было того эффекта.
Проходя комиссию в военкомат, его спросили, что с руками и предложили лечь в стационар психлечебницы. Серёжа согласился.
— Явная гормональная зависимость от боли.
К концу школы на левой руке осталось уже мало места. Сережа поступил в Москву и уехал. Один. Сел в поезд, картинки замелькали. Хлебнул светлого нефильтрованного и всплыла картинка, как отца провожали в ту же Москву на вокзале. С мамой.
Сереже было лет пять, помнит плохо. Отец зашел в купе только с мамой. А потом мама вышла вся в слезах. И он уехал. Серёжа сопливо кричал "пааапа, пааапааа", потом заплакал. А мама взяла его на ручки обняла крепко и стала что-то говорить о поездах. Потом несколько дней дома мама плакала. На работу не выходила. Ну, и, наконец, выдавила медленно и болезненно, как прыщ на подбородке:
— Папа больше не вернется, Серенький...
Десять лет Серёжа не мог понять. Свою мать. Не мог простить своего отца, которого ждал с работы, вешался на шею. Папка Дима катал его на спине, играл палочками от суши в рыцарский поединок. А теперь, как будто, их замок рухнул, оказался песочным. Ночью Сережа начал снова мочить кровать, утром рано вставать и будить мать. Кричал на неё, замахивался машинками, палочками от барабана, книжкой про Маугли. Он сам стал диким, как будто ушел в стаю волков.
Ей одной было понятно, что с ним происходит. Не неврологу, не психиатру. Трудный период не проходил. Отец не приходил.
Сережа - серый кот, - отшучивалась мама подругам. - То мяучит, то всё дерёт. Но, вот, если мне совсем вдруг плохо, там, температура или сердце, сразу:
— Мамулька, тебе чаю сделать? Мамулька, я сам на мусорку схожу.
Мама сдавливала ком в горле, проталкивала глубже и глотала.
— Больше ни к кому его не вожу.
Со временем со всеми стал спокойнее. Только себя мучал. На мизинце правом даже ноготь отрастил, чтобы было больнее впиваться себе в левую руку. Как мама не разговаривала, не следила - бесполезно было. Постепенно левая рука у Сережи была как коряво-обтёсанный рубанок. В школу носил только рубашку с длинными рукавом или джемпер. Летом было хуже всего. У подъезда всегда околачивалась мама его одноклассницы с маленьким ребёнком. Скрыть разодранную руку было невозможно. Особенно проблемы появились, когда физрук решил нарушить молчание и пришел на родительское собрание. Поднял вопрос о том, что там творится в семье. Если бы он знал! Легче напридумать с три короба. А разбираться никто и не будет.
— Забудет! Не расстраивайся, он всё забудет. Может, его отдать на борьбу? Каратэ или тхэквондо? - пыталась помочь мамина подруга.
— Не пойдет... Никуда не ходит. Только из школы за компьютер, из компьютера в школу.
— А пробовала...
— Наказывать? - перебила подругу Машу. - Лишать, опять унижать? Не буду, Маш. Как бы хуже не было.
Хуже было - комиссия в военкомате. Разумеется, долго бедную маму проверяли на алкоголизм, наркотики, чтобы понять, с кого за Сережу взять. Но в итоге предложили ему психлечебницу. Уже, что называется, добровольно - принудительно.
— Я не поеду!!! - орал на весь дом. - Это унизительно, ты понимаешь??! У-ни-зи-тель-но!
— Серёж…
— Я НЕ ПСИХ!
— Хватит!! Сереж, успокойся!
— Я НЕ ПСИХ!
— Я знаю, сынок, пожалуйста! Ради меня, пожалуйста!
И мама Люда села прям на пол в зале. Сползла по столу, рыдая, дергая плечами и нижней челюстью.
— Пожалуйста, сынок, успокойся! Прости, прости меня! Пожалуйста. Тебе надо туда поехать, военкомат не обсуждает. - шмыгнула наплакавшимся носом слез. - Тебе там помогут!
Он нервно качал головой. Начал инстинктивно кусать ногти, потом царапать, царапать левую руку и жмурится от того, что жжёт раненые места.
— Пожалуйста! Давай попробуем, прошу тебя! Иначе меня под суд, вон, отдадууут!
Мама Люда уже не знала, что говорить. Крутилась, как старая пластинка, которую исцарапала сломанная игла граммофона. Вся дергалась от истерики и слез, как от электротоков по всему телу. Сереже впервые стало заметно, как она постарела. Всего то сорок два... Волосы неухоженные, седина зияла со всех сторон. Кожа огрубела, заношенная фиолетовая футболка с тропической птицей торчала складками, как коржи в любимом с детства медовике.
— Ты слыышишь?? Лишат прав и будешь один совсееем! Сеееренький… Я же пытаааюсь, я, я.
Той же зажеванной пластинкой, заикаясь от истерики. Сережа испугался. Подошел, взял её за плечи.
— Мааам. Мааам.
— Яя прошууу тебяяя, - продолжала.
— Всё, мааам. Мааам, я понял, пооонял.
И он виновато и обреченно обнял маму за округлившуюся талию, а она еще продолжала дергаться и всхлипывать, слегка намочив его воротник.
Когда он вышел из лечебницы, исполнилось шестнадцать. В День рождения мама испекла тот самый любимый медовик, который непременно посыпался шоколадной крошкой и грецкими орешками. Серёжа загадал, что, если не будет наносить себе раны весь год, то сделает татуировку, чтобы закрыть шрамы на руке. Мама удивилась, но улыбнулась.
В девятнадцать он, наконец, набил свое тотемное животное, как его уверила девушка. Лис покинул тёмный лес. Слава богу, что смог. Магия времени или первой любви, терапия - что-то, но помогло. Могло быть хуже. Его язык был проколот булавкой, мочка левого уха надрезана и осталась кривой. Но разодранная рука превратилась в зеленую траву. Высокую, как камыш. Из неё выглядывает черный, как и сам Серёжа, лис. Смотрит и напоминает. О том, как был оборотнем.
