В декабре семьдесят восьмого года морозы пришли резко, как приказ сверху — без предупреждения и обсуждений. За одну ночь Финский залив покрылся панцирем в пять сантиметров, а к Новому году уже можно было кататься на «Москвиче» до Кронштадта, если очень хочется рискнуть.
Вася Колосов, тридцать четыре года, слесарь-сборщик на «Адмиралтейских», каждую зиму ждал именно этого момента — когда лёд становится «рабочим». Не толстым, как в марте, а именно живым, ещё немного поющим под ногами, когда идёшь и думаешь: «А вдруг прямо сейчас…»
В ту зиму он взял с собой молодого Саньку — сына своей двоюродной сестры. Парню было шестнадцать, ростом уже с отца, а в глазах — та самая голодная искра, которую Вася помнил по себе в шестьдесят пятом.
Собирались в пятницу после второй смены. В рюкзаке Саньки — три бутерброда с варёной колбасой, термос с чаем, пачка «Примы» (украденная у отца), запасные носки и гордость — новенький «спиннинг-удочка» с катушкой «Невская», купленный в «Спорттоварах» за тридцать восемь рублей пятьдесят копеек.
Вася же нёс главное:
старый фанерный ящик с облупившейся зелёной краской, внутри которого лежало:
- мормышка «ведьма» собственного производства
- коробочка с мотылями, завёрнутыми в мокрую газету
- маленький топорик
- «запасной» пол-литра «Пшеничной» в свёрнутой газете «Правда»
- и самое ценное — старый немецкий ледобур 1952 года выпуска, трофейный, с деревянной ручкой, которую отец когда-то аккуратно обмотал изолентой.
Шли молча. Только снег поскрипывал да иногда далеко на заливе кто-то заводил «Бурана» — звук мотора в морозную ночь разносится километров на десять.
— Дядь Вась, а правда, что раньше тут танки проваливались? — вдруг спросил Санька, когда уже вышли за дамбу.
— Было дело, — коротко ответил Вася. — В сорок четвёртом. Лёд ещё не встал как следует, а они попёрли. Два «тридцатьчетвёрки» ушли. До сих пор стоят где-то под нами… Может, как раз на том месте, куда мы сейчас идём.
Санька замолчал. Ему вдруг стало одновременно страшно и очень интересно.
Стали на старом месте — чуть левее от затопленного дебаркадера, где всегда держалась приличная корюшка и иногда попадался увесистый окунь.
Вася пробурил лунку быстро, почти беззвучно — немецкий ледобур работал как дорогая швейная машинка. Санька возился дольше, матерился шёпотом, пока наконец не продырявил лёд.
Сели. Разложили. Зажгли маленькую «огонь-в-стакане» — свечку в жестяной банке из-под сайры, чтобы руки не мёрзли.
Минут сорок тишина. Только лёд потрескивает да иногда где-то вдалеке гудит корабль в порту.
И вдруг у Саньки кивок. Резкий, злой. Удочка чуть не вылетела из рук.
— Тяни! Тяни плавно! — шипит Вася.
Санька вытаскивает — и на льду бьётся не корюшка, а настоящий, килограммовый, почти чёрный окунь с красными глазами-бусинами.
Парень смотрит на рыбу так, будто впервые женщину увидел без одежды.
— Дядь Вась… это же… это же…
— Это «горбач», — спокойно говорит Вася. — Поздравляю. Первый взрослый окунь.
Потом пошло. Не валило как из ведра, но стабильно. То окунь, то пара корюшек, то вдруг — плотва граммов на шестьсот, которую в этих местах почти никто не ловил.
В какой-то момент Вася достал из газеты бутылку. Открутил пробку зубами. Протянул Саньке.
— Глотни. Чуть-чуть. Для кровообращения.
Санька впервые в жизни сделал настоящий мужской глоток водки. Закашлялся, глаза на мокром месте. Вася усмехнулся в усы.
— Ничего. Привыкнешь.
Когда стали собираться, уже светало. Небо сделалось цвета старой киноплёнки — грязно-розовое с серым. Над Кронштадтом поднимался тонкий дымок — там уже топили печи в казармах.
Санька нёс свой улов в авоське — шесть окуней и целая россыпь корюшки. Вася — свой скромный улов плюс ящик, в котором теперь лежало ещё три больших окуня и бутылка, в которой осталось меньше половины.
На обратном пути Санька спросил тихо, почти шёпотом:
— Дядь Вась… а ты всю жизнь так будешь рыбачить?
Вася долго молчал. Потом ответил, глядя куда-то в сторону Кронштадта:
— Пока лёд держит — буду. А когда перестанет держать… ну, значит, время пришло смотреть телевизор и вспоминать.
Они шли дальше. Сзади оставался лёд, который всё ещё помнил танки сорок четвёртого, немецкий ледобур пятьдесят второго и двух человек, которые в декабре семьдесят восьмого просто ловили рыбу — так, как это делали их отцы, деды и, возможно, прадеды.
Пока лёд держал.