Он стоял на коленях у самого забора, втискивая пальцы в холодную, упрямую землю. Солнце било в спину, а он, казалось, не чувствовал ни его тепла, ни моего присутствия в десяти шагах с двумя стаканами лимонада. Я смотрела, как он что-то шепчет корням нового куста.
Упрямая земля
Сад был его первым ребенком. Наш дом, коттедж на окраине, он выбирал недолго. «Здесь будет сирень, здесь – пионы, а тут…» – он ткнул пальцем в неприметный угол у глухого забора, – «тут будет что-то особенное». Я тогда улыбнулась, предвкушая розы или магнолию.
Особенным оказалось то, что там ничего не росло.
Первые два года я думала – не везёт. Почва, погода. Он копал глубже, менял грунт, привозил удобрения в ярких пакетах. Сажал розы. К августу они стояли коричневыми, хрупкими скелетами. Потом был жасмин – тот засох, не успев зацвести. Сирень, которую он любил больше всего, прожила до осени чахлым прутиком.
– Брось, – говорила я однажды, пытаясь быть легкой. – Посади там декоративные камни. Сухой ручей. Это модно.
Он даже не обернулся. Протирал лоб тыльной стороной ладони, оставляя грязную полосу. – Здесь должно что-то расти.
Это «должно» висело в воздухе тяжелее лейки с водой. Сначала это было мило – его упрямство, мужская одержимость клочком земли. Я носила ему чай, восхищалась его трудолюбием. Потом стало тревожить. Часы, которые он проводил в том углу, были похожи не на хобби, а на ритуал. Он не просто сажал. Он что-то закапывал.
Однажды весной, когда он снова перекапывал этот квадрат метра два на два, я принесла лимонад. Поставила стакан на землю. Он кивнул, не глядя. Прошло десять минут. Пятнадцать. Он рыхлил уже чистую, почти стерильную землю. Я стояла и ловила себя на мысли, что ревную. Ревную к этому комку глины, который поглощает всё его внимание, всю его нежность, которую он, казалось, экономил для меня.
– Андрей.
– Мм?
– Лимонад.
– Спасибо, – он сделал глоток, глаза всё ещё прикованы к земле. – Здесь, кажется, pH лучше. Надо проверить.
Фраза «надо проверить» прозвучала как заклинание. Я забрала пустой стакан и ушла. В доме пахло яблоками и моим средством для мытья полов. Обычный, мой дом. Но из окна кухни был виден тот угол. И его согнутая спина. Ком в горле, маленький и твёрдый, как косточка, встал и не желал проходить.
Архив тщетности
Трещина стала пропастью в субботу, когда он уехал за новой партией торфа. Я пошла в сарай за лейкой и увидела на старой тумбочке, где он хранил садовые перчатки, папку. Непромокаемая, серая. На ней не было надписи.
Руки потянулись к ней сами, будто нащупывая в темноте выключатель. Внутри – не семена.
Актёрские анализы почвы. Десятки. Из разных лабораторий, за разные годы. Химический состав, структура, содержание гумуса, тяжёлых металлов. Диаграммы, графики, столбцы цифр. А рядом – консультационные заключения агрономов. «Пригодна для выращивания…», «Рекомендуется полная замена грунта на глубину…», «Причины низкой плодородности неочевидны».
И счета. Квитанции об оплате. Суммы в три, пять, десять тысяч. Я листала страницы, и цифры складывались в голове в одно пугающее, шестизначное число. За пять лет. За пустой угол.
Внизу папки лежала фотография. Наш дом, свежевыкрашенный. И тот самый угол, обведённый красным маркером. А на полях – его почерк, но какой-то другой, угловатый, нервный: «Проект восстановления. Фаза 1».
Слово «восстановления» обожгло. Что восстанавливать? Пустоту?
Я села на коробку с горшками, сжала папку в руках. Шум машин с улицы дошёл до меня сквозь толстый слой ваты. Это была не странность. Это была система. Целая теневая жизнь, параллельная нашей, с бюджетом, исследованиями и безумной, фанатичной целью.
Я положила папку точно на то же место. Стерела пыль с тумбочки. Вышла из сарая. Солнце било в глаза. Из того угла доносился ровный, методичный звук лопаты. Он уже вернулся и снова копал. Я смотрела на его спину и чувствовала, как по моим внутренностям растекается холодный, тяжёлый металл.
Немая зона
Правду принесла не папка. Её принесла Валентина Семёновна, соседка, на своём семидесятилетнем юбилее. Дом был полон гостей, пахло водкой, селёдкой и пирогами. Андрей улыбался, держал меня за талию – образцовые молодые хозяева. Я улыбалась в ответ, но видела только цифры из квитанций, плясавшие перед глазами.
Валентина Семёновна, раскрасневшаяся, с блестящими глазами, притянула меня к себе. От неё пахло «Советским шампанским» и старой пудрой.
– Хороший у тебя муж, – просипела она мне в ухо, мну мою руку костлявыми пальцами. – Золотой. После того, что тут было… – она махнула рукой, и её взгляд на мгновение затуманился. – Другой бы сбежал. Продал, сжёг. А он купил. Чтобы исправить. Молодец.
Сердце не упало. Оно остановилось. Замерло куском льда где-то в районе желудка.
– Что… что тут было, Валентина Семёновна? – Мой собственный голос прозвучал до неприличия спокойно.
Она встрепенулась, протрезвела на секунду. Страх мелькнул в её мутных глазах. Потом махнула рукой, отводя взгляд.
– Да ну, чего уж… Старое. Не твоё дело. Живите да радуйтесь.
Она отплыла к другим гостям. Я стояла с бокалом полусладкого, который вдруг стал на вкус как медный купорос. Улыбка прилипла к лицу, гипсовая маска. Внутри тишина была оглушительной. Я пересчитывала. Не деньги. Моменты. Сколько раз он смотрел в окно на тот угол, когда я рассказывала о своих успехах на работе? Сколько раз он целовал меня, а его взгляд скользил за мою спину, в ту сторону? Как часто он говорил «у нас всё получится», глядя не на меня, а на тот проклятый клочок земли?
Дальше было похоже на сомнамбулу. Я набрала в интернете адрес дома и «происшествие». Старая газетная заметка выплыла на третьей странице поиска. «В частном секторе обнаружено тело женщины. Предположительно, суицид». Имя. Первая жена. Пять лет назад. Место – наш сад.
Кульминация случилась ночью. Без слов. Я встала с кровати, где он спал ровным, невинным сном, и вышла в сад. Луна освещала белесым светом «тот» угол. Он был просто ямой, тёмным пятном.
Я подошла и стояла. Не плакала. Не думала даже. Просто смотрела на эту землю, которая съела столько жизни – сначала её, теперь нашу. Потом услышала шаги.
Он вышел на крыльцо, в одних штанах. Увидел меня. Замер. Потом медленно, очень медленно, подошёл. Встал рядом. Не смотрел на меня. Смотрел на землю. Его дыхание было ровным. Моё тоже.
Мы простояли так, может, десять минут. Может, час. Вся ложь, вся тайна, вся боль висела между нами густым, незримым облаком. Не нужно было спрашивать. Не нужно было обвинять. Он понял, что я знаю. Я поняла, что он знает, что я знаю.
– Я хотел… – его голос сорвался, хриплый от сна или от слёз.
Я подняла руку. Не для того, чтобы ударить. Чтобы остановить. Остановить слова, которые всё равно будут ложью. Потому что он и себе врал. Он не сад хотел вырастить. Он хотел вырастить невиновность. А я была не женой. Я была его живым, дышащим удобрением. Доказательством, что на месте смерти можно посадить новую жизнь.
Он замолчал. Потом повернулся и ушёл в дом. Я осталась.
Следующая весна пришла, как всегда. Он больше не копал тот угол. Он ухаживал за всем садом, кроме этого места. Оно зарастало сорной травой, одинокой и чахлой.
Однажды, когда он сидел на крыльце с чашкой кофе, я вышла с лопатой и саженцем. Не розы. Не жасмина. Какого-то неприхотливого, колючего кустарника, о котором читала в интернете – «растёт на любых почвах».
Я начала копать. Я чувствовала его взгляд на своей спине. Пристальный, безмолвный. Я не обернулась. Вложила корни в яму, присыпала, утоптала ногой.
Он не подошёл помочь. Не сказал ни слова. Он просто смотрел. Не вмешиваясь. Отпуская.
Теперь мы живём с этим кустом. Он не погиб. Но и не цветёт. Просто стоит. Зелёный и колючий посреди мёртвой зоны. Иногда я ловлю себя на мысли, что мы с ним очень похожи. Оба посажены на чужую могилу. Оба пытаемся жить, вопреки.
Эта история одна из многих. Каждый день новая психологическая драма. Подписывайтесь, чтобы не пропустить.