✋ Жизнь не всегда проста, но у нас есть один секретный инструмент — юмор. Он помогает пережить трудные моменты, сгладить острые углы и сохранить веру в лучшее.
Смех работает как маленькая терапия: меняет восприятие, снимает напряжение и дает силы двигаться дальше.
Поэтому предлагаю ненадолго отвлечься и зарядиться позитивом. Ниже вас ждет подборка ярких мемов — те самые картинки, что умеют моментально поднимать настроение.
Но есть и особенность: среди них написана мудрая притча. Её обязательно нужно прочитать до конца. Поверьте, она стоит того: вы не только улыбнётесь, но и возьмёте с собой важную мысль. 😉
Сад внимательных рук (Часть 1)
Знаешь, бывает так, что боль поселяется внутри человека не крикливой гостьей, а тихой, привычной жиличкой. Она не колет, не режет - она просто есть. Как сквозняк в старом доме: вроде и не видно его, а холодок тянется по полу, заставляя подворачивать одеяло поглубже, и спишь ты уже не в объятиях сна, а в его лёгкой, беспокойной дрожи. У Матвея такая боль жила давно. Не горе, нет - горе было бы ярче, честнее, его можно было бы оплакать, обнести чёрной каймой и положить в альбом памяти. Его же мука была иного свойства. Это была тихая путаница в душе, будто кто-то взял клубок его самых важных мыслей и чувств, аккуратно его перепутал, завязал несколько глухих, неразрывных узлов и положил обратно в сундук памяти под толстый слой обыденности. И жил он с этим, привык, как привыкают к тихому шуму в ушах или к блику на очках.
Ходил на работу в контору, где перекладывал бумаги с подписью «срочно» на бумаги с подписью «неотложно», и оба этих слова давно потеряли для него вкус, стали просто условными знаками, вроде пятен на шкуре леопарда. Смотрел по вечерам в окно на серые крыши, на дымовые трубы, задумчиво пускающие в низкое небо одинаковые кольца, слушал, как за стеной соседи - вечно молодые, вечно громкие - то смеются, то ссорятся, и оба этих звука казались ему равноудалёнными, будто доносящимися из другого мира, где всё ещё кипели страсти. Жизнь текла, как вода в застоявшемся канале: без радости, но и без нового горя, просто потихоньку испаряясь в широкое небо равнодушия. И он думал, что так, наверное, и должно быть. Что мир для него окрасился в цвета выцветшей акварели - в блёклую охру, в мышиный оттенок серого, в молочную белизну незавершённого холста, - и палитра эта больше не изменится. Краски высохли, и кисти засохли тоже.
Но однажды, точнее, в одно совершенно ничем не примечательное осеннее утро, когда небо висело низко, как мокрая простыня, а воздух пах жжёной листвой и далёкой зимой, этот невидимый сквозняк вдруг обернулся ледяным ветром, который пронизал его насквозь, от пяток до макушки. Произошло это в трамвае. Старом, дребезжащем, цвета уныния, который вечно с трудом тащился по своему маршруту, будто нехотя выполняя долг. Матвей ехал, как всегда, стоя в проходе, держась за холодный, отполированный тысячами ладоней поручень, смотря сквозь запотевшее, в паутинке трещин стекло на мелькающие витрины, на сгорбленные фигуры прохожих, на лужи, в которых отражалось то самое серое небо. Он видел всё это, но не видел ничего, взгляд его был пустым и скользящим, как взгляд рыбы в аквариуме. И вдруг этот взгляд, этот равнодушный луч внимания, зацепился за лицо. Женское лицо. Незнакомое.
Оно было не красивым и не страшным - оно было… вымытым слезами. Совершенно бесшумно, не пытаясь их вытереть, смахнуть или скрыть, женщина сидела у окна и смотрела не на улицу, а в свое собственное, размытое отражение в стекле, и по её бледным, почти прозрачным щекам, будто два неиссякаемых, горьких родника, текли слезы. Они текли медленно, тяжело, будто не вода, а расплавленное стекло или ртуть - густые, светящиеся печалью. И в её глазах, больших, тёмных, стояла такая бездонная, тихая, одинокая мука, такое забвение всего вокруг, что Матвея внутри будто кольнуло тем самым ледяным осколком его собственного, давнего холода. Только этот осколок был острее, реальнее.
Он аж отдернул руку от поручня, будто тот вдруг стал раскаленным. Не из брезгливости или страха. Просто это молчаливое страдание было настолько оголенным, настолько громким в своей абсолютной тишине, что стало физически невыносимо. Оно заполнило всё пространство вагона, затмило скрежет колёс, голоса, всё. Матвей почувствовал, как у него свело живот, а в горле встал ком, горячий и неудобный. Он хотел отвернуться, сделать вид, что не видел, уйти в другой конец вагона - ведь так делают все, так делал и он всегда. Не встревать, не вмешиваться, беречь свой хрупкий, внутренний покой, и без того похожий на тонкий лёд над чёрной водой. Но не смог. Его взгляд, словно пригвожденный невидимым гвоздём, был прикован к этим немым слезам. Он видел, как одна из них, дрогнув на реснице, скатилась и упала на воротник её старого, выцветшего пальто, оставив тёмное, круглое пятно. И это крошечное пятно казалось ему кратером от падения целого мира.
А трамвай, подпрыгивая на стыках рельсов, визжа тормозами на остановках, вез их обоих куда-то вперёд, в серую утреннюю муть. И вот женщина вдруг встала. Медленно, будто её конечности были сделаны из свинца. И пошла к выходу, не оглядываясь, не вытирая лица. И тут Матвей, сам не понимая зачем, не отдавая себе отчёта, сделал шаг. Потом другой. Его ноги, будто живые, повиновались не мозгу, а какому-то древнему, глубинному импульсу, тому самому, что заставляет протянуть руку падающему, даже если сам рискуешь упасть. Он сошел за ней на пустынной остановке у старого парка, где деревья стояли чёрные, мокрые, облетевшие, как скелеты исполинских зверей.
Он не преследовал её. Он просто… пошел сзади, на почтительном расстоянии в двадцать, тридцать шагов, будто боялся распугать хрупкую, печальную птицу, которая шла, не оглядываясь, погруженная в свой невидимый кокон горя. Они миновали шумную площадь с её вечным гулом машин и криками торговцев, свернули в лабиринт узких, кривых переулков старого города, куда редко заглядывали туристы и где время, казалось, замедлило свой бег. Здесь высокие стены домов, сложенные из грубого, потемневшего от столетий камня, хранили прохладу и влагу даже в зной. Воздух пах по-другому: мхом, старым деревом, сырой штукатуркой и той особой, сладковато-горькой пылью, что копится в дворах-колодцах, куда солнечный свет заглядывает лишь на час, падая туда косым, золотым лучом, как милость. Под ногами шуршала не асфальтовая крошка, а настоящая булыжная мостовая, каждый камень которой был отполирован дождями и подошвами до бархатной гладкости. Из-за заборов доносился запах дровяного дыма - густой, смолистый, домашний.
Наконец, женщина остановилась у неприметной, покосившейся набок калитки в глухой кирпичной стене, обвитой высохшими, коричневыми стеблями хмеля, похожими на спутанные провода. Калитка была низкой, деревянной, когда-то, наверное, выкрашенной в зелёный цвет, но теперь краска облупилась, обнажив седое, потрескавшееся дерево. Она скрипнула, заунывно и протяжно, как жалуясь на свою долю, и захлопнулась за ней.
Матвей замер. Стоял посреди тихого переулка, и до него вдруг донеслась вся симфония этого места: где-то капала с крыши вода, ритмично, как метроном; за стеной ворковали голуби; из-за другой доносился запах жареного лука и слышался голос радиодиктора. Зачем он пришел сюда? Что он хотел? Утешить незнакомку?
Сказать какие-то заученные, пустые слова вроде «Всё будет хорошо» или «Не плачьте»? Это было бы смешно, глупо и оскорбительно. Он был никем для неё, пылинкой в потоке её горя. Он стоял, чувствуя себя полным, беспомощным дураком, и уже собрался было развернуться и уйти, раствориться в утреннем городе, как его взгляд, опустившийся в смущении, упал на землю у калитки. Там, в пыли, между двумя булыжниками, валялся маленький, истрёпанный блокнотик в клеенчатой обложке цвета морской волны, выцветшей до бледно-голубого. Должно быть, выпал у неё из кармана или из сумки, когда она доставала ключ.
Он наклонился и поднял его. Блокнот был легким, потрепанным, уголки обложки были стерты до белесой, ворсистой ткани, корешок протерт. Он пах старыми страницами, пылью и чем-то ещё - лёгким, неуловимым запахом, может быть, сухих цветов или духов, давно выветрившихся. Матвей повертел его в руках. Открывать было неловко, неприлично, как подглядывать в замочную скважину. Но и просто оставить тут, на мокрой земле… Он представил, как блокнот размокнет под дождем, чернила расплывутся, и эти мысли, какими бы они ни были, исчезнут навсегда. И почему-то это показалось ему ещё большим преступлением, чем подсматривать. Он сунул блокнот в карман своего пальто, решив, что завтра, обязательно завтра, он вернется и попробует его отдать. Хотя бы так. Сделать хотя бы эту маленькую, конкретную вещь.
Дома, в своей тихой, чистой, до болезненности упорядоченной квартире, он заваривал вечерний чай и всё не мог отделаться от ощущения того лица, от тех немых, тяжёлых слез. Они вставали перед глазами, когда он смотрел на кипящий чайник, когда пытался читать газету. Они были тихими, но неумолимыми, как капли, точащие камень. Его собственная, привычная тоска, та самая путаница в душе, на их фоне вдруг показалась ему мелкой, эгоистичной, почти бутафорской. «Вот, - думал он, - настоящее горе. Оно плачет. А моё… моё просто молчит и путается. Какое же оно тогда горе? Может, его и нет вовсе? Может, я просто выдумал себе страдание от скуки?» Но нет, оно было. Оно было именно что тишиной, где должны быть звуки, пустотой, где должно быть наполнение.
Чтобы отвлечься, он взял в руки найденный блокнот. Подержал, ощутив его шершавую поверхность, лёгкий вес. Потом, костяшками пальцев погладив обложку, будто успокаивая живое существо, всё же открыл. Сердце его почему-то забилось часто, как у школьника, подсматривающего чужое письмо. Внутри не было ни имени, ни адреса, ни дат. Только строчки. Короткие, отрывистые записи, сделанные размашистым, нервным, но красивым почерком с длинными, уходящими вниз петлями. Они не были дневником в привычном смысле. Не было «сегодня я сделала то-то». Скорее, это был… список тихих катастроф. Хроника угасания. Поэзия опустошения.
«Сегодня опять не расслышал, о чем пела птица за окном. Кажется, забыл её язык. А раньше понимал каждую трель.»
«Край одеяла остыл. Вторая половина кровати - пустая тундра. Протянула руку - нащупала только холодную простыню и тишину, густую, как вата.»
«Сварила суп на три дня. Запах лаврового листа напомнил о том, что раньше он смеялся, морщил нос и говорил: «Опять ты, хозяйка, целое море наварила! Хватит, чтобы весь переулок накормить». Теперь море слишком велико для одного корабля. И оно становится солёным от слёз.»
«На площадке плачет ребенок. Хотела выйти, утешить. Стояла у двери, рука на щеколде. Не вышла. Боюсь, что мое утешение будет горьким, как полынь, и ребёнок это почувствует. Пусть лучше плачет от обиды, чем от чужой, липкой печали.»
«Купила хлеб. Он ещё теплый, душистый. Держала в руках, как маленькое, беззащитное солнце. Потом отломила уголок, положила в рот. Жевала. Вкуса не почувствовала. Как будто жую бумагу. Солнце оказалось из папье-маше.»
«Завела будильник. Зачем? Чтобы прозвенел в тишине и напомнил, что опять наступило утро, которого не ждал?»
«Видела во сне сад. Он цвел. И Василий был там. Он поливал розы из лейки, и вода искрилась на солнце радугой. Проснулась. За окном - ночь. И тишина. Такая громкая, что звенит в ушах.»
«Кажется, я становлюсь призраком в собственном доме. Прохожу сквозь стены собственного молчания.»
Читая это, Матвей ощутил странное, двойственное чувство. Не жалость - что-то большее и одновременно более простое. Как будто он подслушал тихий, откровенный разговор души с самой собой в пустой, тёмной комнате. Такой честный, такой беззащитный, что его собственная, смутная боль вдруг отозвалась тихим, но отчетливым, болезненным звоном, будто кто-то тронул туго натянутую струну внутри его груди. Он почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он закрыл блокнот, положил его на кухонный стол рядом с нетронутой чашкой остывшего чая. И просидел так почти до утра, глядя в черный, как провал, квадрат окна и слушая, как в абсолютной тишине его комнаты звучит эхо чужих, но таких понятных, таких родственных печалей. Он думал о женщине с лицом, вымытым слезами. О её Василии. О пустой тундре кровати. И о своём собственном, никогда не бывшем Василии, о своей собственной пустой половине жизни, которая даже не была «половиной» - она была всей его жизнью, просто слишком просторной для одного.
На следующее утро он твёрдо решил вернуть блокнот. Решил не как долг, а как миссию. Стоя у той же калитки в серых предрассветных сумерках, он впервые разглядел её как следует. Дерево было старое, дубовое, почерневшее от времени, дождей и городской копоти. Ручка - простой железный прут, согнутый в кольцо, холодный на ощупь даже сквозь шерстяную перчатку. На косяке виднелись глубокие царапины - может, от собаки, может, от детской тележки много лет назад. Он постучал костяшками пальцев. Звук получился глухим, вязнущим в толстом дереве. Сначала тихо, потом чуть громче, настойчивее. В ответ - ни звука из-за стены. Ни шагов, ни голоса, ни лая собаки. Он подождал, считая про себя до ста, постучал ещё раз, уже почти отчаянно. Тишина. Только где-то далеко, во дворе, прокаркала ворона, и её хриплый крик прозвучал как насмешка. Матвей вздохнул, и пар от его дыхания повис в холодном воздухе белым облачком.
Сделал последнюю, отчаянную попытку - надавил на калитку плечом. Замок, скрипнув жалобно и пронзительно, не поддался, но старая, разболтанная створка чуть отошла от косяка, и в щель, тонкую, как лезвие, хлынул запах. Не просто запах - настоящий поток, целый букет ароматов, спрессованных за долгие годы: влажной, жирной земли, прелой листвы и яблок, чего-то горьковатого и дикого вроде полыни, сладкой пыльцы увядших цветов, и под всем этим - тонкая, едва уловимая, но упрямая нотка цветущего жасмина, будто призрака лета, застрявшего в этом месте. Запах заброшенного, но живого сада. Запах памяти.
Щель была узкой, не больше ладони, но Матвей, будучи человеком худощавым и невысоким, смог, повернувшись боком, втянуть живот и протиснуться внутрь. Дерево скребуще прошлось по его спине, цепляя пальто. И он замер, оказавшись по ту сторону.
Он стоял на краю хаоса. Но такого прекрасного, такого печального и величественного хаоса, что у него перехватило дыхание, и он на миг забыл, как дышать. Это был не просто запущенный сад. Это был целый мир, маленькая вселенная, которую медленно, нехотя, но верно и неотвратимо забирала обратно природа. Дом, небольшой, одноэтажный, деревянный, с затейливыми резными наличниками на окнах, почти полностью скрылся под шатром дикого винограда. Лозы, толстые, как руки, оплели его, как зелёные щупальца какого-то терпеливого, дремавшего исполина, впились в щели, обвили трубу, свесились с крыши густой, уже багряной от осени бахромой. Крыльцо, когда-то, наверное, крепкое, просело набок, и его покосившиеся ступени утопали в зарослях папоротника и жгучей крапивы, которая поднималась почти до перил. Дорожки, когда-то, должно быть, посыпанные желтым песком или мелким гравием, полностью исчезли под ковром мха. Мягкого, упругого, бархатистого мха всех оттенков зелёного - от изумрудного до почти чёрного. Он лежал пушистым одеялом, и по нему, как по ковру, разбегались в разные стороны тропки, протоптанные, вероятно, котами или ежами.
В центре, на месте бывшего огорода, бушевало море лопухов. Их широкие, почти круглые листья, размером с колесо телеги, поблескивали от утренней росы, как щиты забытого войска. Рядом высились заросли малины, давно одичавшей, с мелкими, кислыми ягодами, которые уже почернели и сморщились. Яблони, старые, корявые, с потрескавшейся корой, протягивали к низкому небу свои чёрные, причудливо изогнутые ветви, облепленные не только плодами, но и густыми кустами омелы, устроившими там свои зелёные гнёзда-паразиты. А в глубине, в самом конце сада, темнела гладь маленького, заросшего пруда, окружённого плакучими ивами, длинные ветви которых почти касались воды.
И над всем этим царила тишина. Не просто отсутствие звуков. Густая, бархатная, звучная тишина, которая сама по себе была наполнением. Она нарушалась лишь отдельными, чёткими нотами: глубоким, сонным жужжанием последнего шмеля, зарывшегося в цветок мальвы; шелестом сухого листа, сорвавшегося и планирующего по спирали; далёким, приглушённым гулом города, доносившимся словно из-за толстого стекла. Воздух был холодным, чистым и пьянящим от всех этих запахов.
И посреди этого зелёного безмолвия, на большом, плоском, обомшелом камне у самой кромки пруда, сидела она. Та самая женщина. Сидела, поджав под себя ноги, обхватив колени руками, и смотрела не на воду, не на сад, а куда-то внутрь себя, сквозь всё окружающее. На коленях у неё лежала раскрытая книга в потёртом переплёте, но страницы её не перелистывались, глаза скользили по строчкам, не видя их. Она была неподвижна, как ещё одна, особо печальная и прекрасная садовая скульптура, застывшая в позе вечного ожидания.
Матвей не знал, что делать. Кашлянул тихонько, смущённо. Звук кашля в этой тишине прозвучал как выстрел. Женщина вздрогнула всем телом, будто её ударили током, и медленно, очень медленно, будто через силу, преодолевая огромное сопротивление, повернула голову. Её лицо было бледным, почти восковым, глаза - всё теми же, глубокими и печальными, но слез в них сейчас не было. Была только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость, которая лежала на её лице и в осанке тяжелым свинцовым плащом.
- Я… я извиняюсь, что вот так… вторгся, - начал Матвей, чувствуя, как у него горит лицо и холодеют ладони. - Вы вчера в трамвае… у вас, кажется, этот выпал. - Он протянул блокнот, словно это была не клеенчатая тетрадка, а белая горячая плита или обезвреженная граната.
Женщина посмотрела сначала на блокнот, потом медленно перевела взгляд на него. Её глаза скользнули по его лицу - доброму, смущенному, с мягкими, нерешительными чертами, по его аккуратно застегнутому на все пуговицы пальто, по бережно начищенным, но уже поношенным ботинкам. В её взгляде не было ни страха, ни интереса - только пустота и вопрос, заданный самой вселенной.
- Зачем? - спросила она тихо. Голос у неё был низким, немного хрипловатым, будто от долгого молчания или от долгого плача. - Зачем вы его подняли?
- Ну… как «зачем»? Он ваш. Вы его, наверное… записываете что-то. Мысли.
- Ничего важного, - она отвела взгляд, снова уставившись в тёмную воду пруда, где плавали опавшие листья, как маленькие рыбацкие лодочки. - Выбросьте. Или оставьте. Мне всё равно.
Матвей неловко опустил руку с блокнотом. Выбросить? Эти щемящие, честные, выстраданные строчки? Это было бы святотатством. Все равно что выбросить чьи-то последние письма или фотографии. Он почувствовал странную ответственность за эти слова на бумаге.
- Мне… - он запнулся, ища слова, которые бы не звучали фальшиво. - Мне неудобно его выбрасывать. Тут… ваши мысли. Они живые. Их нельзя просто так.
- Пустые мысли пустого человека в пустом саду, - она произнесла это без жалости к себе, без драматизма, просто как констатацию факта, как прогноз погоды: «Сегодня пасмурно». - Оставьте его на камне. И уходите, пожалуйста. За собой калитку не забудьте притворить. Она плохо закрывается.
Матвей кивнул, почувствовав укол обиды и стыда одновременно. Положил блокнот на плоский серый валун рядом с её камнем - не рядом с ней, а чуть поодаль, будто подношение какому-то каменному божеству. Развернулся, чтобы уйти. Сделал несколько шагов по мягкому, пружинистому мху обратно к калитке, утопая в нём по щиколотку. И остановился. Остановился, потому что его нога, ступив на особенно пушистый участок, наткнулась на что-то твёрдое, плоское и правильной формы. Он наклонился, отгрёб пласт мха рукой. Мох отошёл целым ковриком, обнажив старую, керамическую плитку. Изъеденную временем, с выщербленными краями, но плитку. Не простую - с узором. Он отгрёб ещё мха вокруг. Узор складывался в витиеватую, прекрасную розу с распустившимся бутоном и изогнутым стеблем. Работа была тонкой, искусной. Он огляделся, присмотрелся. Да, теперь он видел: всюду под зелёным бархатным покровом угадывались смутные контуры чего-то упорядоченного, задуманного, любимого когда-то. Там, где мох лежал чуть ниже, проступали ряды других плиток, образующих дорожку. Там, где крапива была не такой густой, виднелся каркас какой-то арки или перголы. Это не было просто заброшенное место. Это было место, которое ждало. Ждало, что о нём вспомнят. Ждало, как спящая красавица в колючих зарослях ежевики.
Он обернулся. Арина (он уже мысленно дал ей это имя, простое и певучее) сидела всё в той же позе, будто и не двигалась.
- Сад… - негромко сказал он, и голос его прозвучал глухо в плотном воздухе. - Он был прекрасным. Я вижу.
Она ничего не ответила. Даже не пошевелилась.
- Его… ещё можно вернуть, - добавил Матвей, сам не зная, откуда берутся эти слова. Они вышли из него сами, будто их подсказал тихий шёпот самого сада. - Не весь, конечно. Но часть. Чтобы он снова дышал.
- Зачем? - снова спросила она, не оборачиваясь. - Он и так живёт. Без меня. Лучше, свободнее. Птицы здесь гнездятся, ежи зимуют. Я только помешаю. Я - чужеродное тело в этом мире теперь.
И тут в Матвее что-то дрогнуло, перевернулось, встало с места. Не сострадание даже, а какое-то странное, глубинное, почти яростное понимание. Он смотрел на эту женщину, застрявшую в своей боли, как муха в янтаре, как в густой, чёрной смоле, и на этот сад, который медленно, но верно превращался в дикий, прекрасный лес, и видел… самого себя. Свой внутренний, тщательно скрываемый от всех (и от себя тоже) беспорядок. Свою тихую, почти изящную капитуляцию перед жизнью. Своё «зачем?», которое он задавал себе каждое утро, глядя в зеркало на бледное лицо с пустыми глазами. Разница была лишь в том, что его «сад» был невидим, а её - вот он, реальный, осязаемый, и его запустение было таким громким, таким наглядным уроком того, что происходит с душой, когда в ней перестают ухаживать за цветами.
Он ничего не сказал ей в ответ. Ни одного слова утешения, совета, ободрения. Просто развернулся и ушёл. Аккуратно протиснулся обратно в щель, поправил на себе пальто. Но, выходя за калитку на булыжник переулка, он уже знал, что завтра вернется. Не с пустыми руками. Не с пустыми словами. А с решимостью.
Он вернулся на следующий день. Ровно в тот же час, после работы. В руках у него был не букет цветов и не коробка конфет, а пара старых, прочных садовых перчаток из брезента, тупые, но ещё годные садовые ножницы, которые он нашёл на балконе в ящике с хламом, и большой, крепкий мешок для строительного мусора, купленный по дороге. Он снова протиснулся в щель, ощутив уже знакомый скребущий звук по спине.
Арина сидела на том же камне. Она даже бровью не повела, когда он, молча, лишь кивнув ей в знак приветствия, прошёл мимо, не пытаясь заговорить, и направился к тому месту, где вчера раскопал плитку с розой. Он надел перчатки, грубые и неудобные, сел на корточки и начал работу. Не с центра сада, не с дома. С одной-единственной плитки. Он решил расчистить её полностью, до блеска. Аккуратно, тщательно, срезая ножницами мох пластами, отрывая его пальцами, где он не поддавался. Мох держался крепко, его корни были тонкими, но многочисленными, как волосы. Под ним плитка оказалась теплой, почти живой на ощупь, шершавой и приятной. По мере расчистки роза проявлялась всё ярче: сначала контур, потом детали лепестков, потом тонкие прожилки на листьях. Она была выцветшей, потрескавшейся, но удивительно красивой в своей старой, немой печали.
Он проработал так часа два, не поднимая головы. Пот липкой плёнкой выступил у него под пальто, несмотря на прохладу. Спина ныла от неудобной позы. Руки в перчатках стали влажными. Никто не мешал. Только шмели деловито гудели в зарослях мальвы, да изредка с ветки старой яблони с глухим, мягким звуком падало перезрелое яблоко, разбиваясь о землю и распространяя сладковатый, терпкий запах брожения. Иногда он чувствовал на себе взгляд. Не любопытный, а просто присутствующий. Как будто он стал частью пейзажа, как белка или дятел, и за его действиями наблюдают так же отстранённо.
Когда он наконец закончил, плитка предстала во всей своей потускневшей, но ясной красоте. Роза. Она лежала посреди зелёного морха, как островок другого времени, друга мира. Матвей откинулся на пятки, снял перчатки, вытер пот со лба тыльной стороной ладони. И тут услышал шаги. Лёгкие, почти неслышные по мягкому мху, но шаги.
Арина стояла рядом. Не близко, метрах в трёх. Смотрела на расчищенную плитку. Её лицо было непроницаемым.
- Зачем? - спросила она в третий раз. Но в голосе её, таком же тихом, уже не было прежнего ледяного, абсолютного безразличия. Было недоумение. Смешанное с легким, едва уловимым раздражением, будто кто-то тронул её вещь, не спросив разрешения.
- Она задохнулась бы, - просто сказал Матвей, глядя не на неё, а на розу, будто разговаривая с ней. - Мху стало бы слишком много. Он бы её полностью закрыл, впитал, переварил. Через год, через два… её бы уже не было. Вообще. Никто бы не вспомнил, что она тут была. А она красивая. Ей, наверное, неприятно было быть похороненной заживо.
Он встал, отряхнул колени, собрал свой мешок, туго набитый зелёным, влажным мхом.
- До завтра, - сказал он, как будто это было самой естественной вещью на свете, и направился к калитке.
Она не ответила. Но и не остановила.
Так и началась их странная, безмолвная на первых порах совместная жизнь. Матвей приходил каждый день после работы. Ровно в шесть. Иногда он заставал Арину в саду - сидящей на камне, стоящей у пруда, изредка медленно бредущей по тропинкам, как призрак. Иногда - нет. Тогда сад был полностью его. Он никогда не спрашивал её имени, и она - его. Он не пытался заговорить, не лез с расспросами, не предлагал помощь в том, что касалось не сада. Он просто работал. Молча. Упорно, почти одержимо.
Расчистил вторую плитку. Потом третью. Связал их воедино узкой, но уже явной дорожкой. Работа была медленной, кропотливой. Помимо мха, между плитками проросла трава, мелкие сорняки, а кое-где даже маленькие берёзки-самосейки, которые пришлось выдёргивать с корнем. Их корешки были цепкими, упругими, они не хотели отпускать землю, будто знали, что имеют на неё право. Постепенно из-под зелёного покрова стала проступать старая, извилистая дорожка, ведущая от калитки к крыльцу. Он срезал крапиву и папоротник у самых ступеней, открыв доступ к дверям. Дверь была деревянной, массивной, с кованой ручкой в виде львиной головы, уже поросшей рыжим налётом ржавчины.
Однажды, в субботу, он принес с собой маленькую, но острую ручную пилу. Подошёл к старой яблоне, чья низко склонившаяся ветвь загораживала свет к крыльцу и угрожала проходящим. Он долго смотрел на неё, гладил кору, шершавую, как кожа слона. Потом осторожно, стараясь не повредить основной ствол, сделал аккуратный надпил. Древесина была живой, влажной, пила входила в неё с мягким, сочным звуком. Он пилил медленно, с уважением. Когда ветвь, наконец, с глухим, прощальным треском отделилась и упала в мягкий мох, звук был не громким, а каким-то приглушённым, будто сад вздохнул. Матвей аккуратно обрезал мелкие сучья, сложил всё в кучу у забора - на дрова, возможно, или просто на укрытие для ежей.
Продолжение следует ...
ВСЕ ЛУЧШИЕ МЕМЫ и ПРИТЧИ - ЗДЕСЬ 👇
.
Друзья, если вам нравятся мои публикации - вы можете отблагодарить меня. Сделать это очень легко, просто кликайте на слово Донат и там уже как вы посчитаете нужным. Благодарю за Участие в развитии моего канала, это действительно ценно для меня.
Поблагодарить автора - Сделать Донат 🧡
.