Начало
Открылась дверь, ввели Весика. Рауд зажег свет.
— Долго тебя не было, Весик, — сказал он.
— Тюремная пища, знаете ли, полковник, пищеварению не способствует.
— Сейчас всем непросто.
— Вот это и говорит о том, что военные не могут управлять государством! — несмотря на дерзкий тон, Весик умостился на самом краешке стула. — До вашего мятежа кодуманы жили по-разному, но в целом сыто и благополучно. Сейчас все живут одинаково впроголодь. Куда вы деваете ресурсы, полковник? Я просто не понимаю, сколько вам нужно еще, чтобы насытиться?
— Я уже насытился, Весик. Накопление закончилось.
— Потрясающий цинизм! Продукты первой необходимости по карточкам. Пайки такие, что люди едва держатся на ногах, смены увеличены, заводы и шахты работают безостановочно. А что вы делаете, когда вспыхивает голодный бунт?
— Подавляю со всей жестокостью. Ты очень подробно и точно все описал в своей книге. К чему эти риторические вопросы?
Рауд встал, и Весик втянул голову в плечи, снова правое плечо поползло вперед, колени сжались. Рауд поморщился.
— Хватит корчиться, Весик, я не стану тебя бить. Для этого есть подготовленные люди. Сейчас мы с тобой поедем в другое место и продолжим разговор.
— Нет, это невыносимо, это просто невозможно, — забормотал Весик.
— Что ты там бубнишь?
— Это невозможно! — закричал он, тряся сложенными лодочкой ладонями. — Понимаете? Невозможно! Это выше человеческих сил. Убейте меня, Рауд, пожалуйста, убейте, только оставьте в покое. Я уже несколько часов с вами в этом кабинете, как в клетке с чудовищем, с диким зверем! Нет, со змеей, быстрой, смертоносной, ядовитой змеей. Все жду и жду, когда вы на меня броситесь, укусите. Укусите уже, прошу, умоляю! Ну есть в вас хоть что-то человеческое?! Только отпустите!
— Ты охрип, Весик, попей воды.
Рауд бросил ему пакет с питьевой водой, он шлепнулся на колени. Весик не шевельнулся, и пакет сполз на пол.
— Успокоился? Выдохнул? Пакет подбери!
Не глядя на Рауда, Весик скособочился, потянулся к пакету. Он старался удержаться на краю стула и не встать перед полковником на колени. Рауд стоял перед ним, опершись о край стола и ждал. Наконец Весик утвердился на стуле, оторвал уголок и выжал содержимое пакета в горло. Сделал это слишком поспешно, струйка потекла по подбородку, испятнала салатовую ткань робы. Рауд протянул руку, и Весик отдал ему опустевший пакет.
— Я ждал, что вы будете меня пытать, бить, но вы гораздо изощренее. Вы пытаете меня этим ожиданием. Что будет потом? Полковник, вы приговорите меня к мучительной казни и посадите в одиночку, и я буду сидеть там, ждать, пока не сойду с ума? Сегодняшний разговор это анонс моей судьбы?
Рауд сгреб со стола книгу Весика, перелистал не глядя несколько страниц.
— Тот, кто писал эту книгу, не думал о себе, а я сегодня только и слышу: "я", "меня", "мне". Может, это был не ты? Так скажи, я тебя отпущу. Мне нужен автор этой книги, а не самозванец.
Открылась дверь, вошел гвардеец, встал широко расставив ноги, выпятил мощную грудь. Весик снизу вверх посмотрел на его квадратный подбородок, коснулся презрительного взгляда и отвел глаза.
— С ним идешь или со мной?
Рауд покачивал книгу в руке и ждал ответа. Печатные буквы "Антон Весик "Узурпатор"" уплывали в тень и снова выныривали на свет.
— Играете со мной...
— Мне это не интересно.
Они пошли по коридору — Весик впереди. Длинный, нескладный, шагает, с опаской ступая на левую ногу — подвернул при задержании, и она все еще болит. Рауд следом. Экономные лампы вполнакала горят через одну и только по одной стороне. Взъерошенная голова заключенного с кустиками отросших волос над ушами заслоняет свет, он проглядывает сквозь неряшливые пряди, истончая их и черня. Кривой подломленный шажок, и грязно-серая, пропыленная макушка выныривает под лампой. Еще шаг, она растворяется, и только ядовито-салатовая роба гнилушкой светится в темноте.
Два шага на свету, четыре в тени, прямой пустой коридор, ровные ряды дверей. Свет в режиме строгой экономии давит на веки и душит. Свет никак не связан с процентным содержанием кислорода, но мозг верить в это не хочет. Захотелось ускориться, пустить Весика бегом, выскочить на свежий воздух, но Весик ковыляет, из света в тень, из света в тень, сзади цокают подкованные башмаки гвардейцев. Рауд пальцем оттягивает ворот и подавляет зевок.
Длина коридора меньше километра, и самое опасное, что может случиться с Раудом, это мысль о том, что силы кончились. Ее он гонит, старается о ней не думать, но невозможно не думать о том, о чем стараешься не думать. Была какая-то мамина присказка про доисторическое животное, но Рауд ее забыл. Выходные изгибы коридора, створ с гидратированным изолятом от протонных потоков, бронированный гермозатвор, свет, ветер, воздух.
Весик встал на краю, дальше склон полого спускался к центру. Из песка торчали куски стен, обломанный наискось пьедестал монумента первым колонистам. Крест-накрест пустырь пересекали защищенные линии ЛЭП на двадцатиметровых стойках, совсем как на ярмарочных площадях сельскохозяйственных секторов кольца, только разноцветных флажков не хватает. А по центру, под пересечением кабелей, чернеет вполоборота столб, трехгранный, как лезвие стилета. Широкая грань багровеет в лучах солнца.
— В чью честь обелиск, полковник? Убитых вами?
— Еще нет.
— Почему вы не отстроите квартал заново? Почему не скроете следы преступления?
— Скрою, позже. Сейчас не до этого. В следующем году здесь будет купольный парк, будут гулять люди. Садись в багги.
Они загрузились. Наручники Весика пристегнули к кольцу на дуге. Полковник сел впереди. К обелиску шла накатанная колея. Когда подъехали вплотную, Весик пытался разглядеть надписи, но багги нещадно трясло, и сфокусироваться никак не удавалось. Перед обелиском машина притормозила.
Весик подтянулся на руках, высунулся из-за дуги и долго, щурясь, вглядывался в залитую солнцем грань. Надписей не было, зато была площадка на высоте метров трех. Небольшая, две ступни поставить, а выше сверкало что-то, слепило яркими алыми сполохами. Что-то ровное, прямое, сияющее как расплавленный металл. Что-то очень похожее на обручи: для ног, груди, раскинутых рук. Затряслось вдруг в параличе сердце, дрожь прокатилась по всему телу, растворились ноги, макушка исчезла, и холодный ветер с мелкими песчинками протянул по незащищенному мозгу.
— Весик! Весик! — кричал где-то далеко полковник Рауд, и под нос тыкалось что-то прохладное и упругое, а руки жало, запястья горели огнем, но не было сих их отдернуть. Плеснуло холодом в лицо. Весик открыл рот, принял трубку армейского пакета с водой. Вода текла мимо рта, по подбородку, затекала под ворот комбинезона, а Весик никак не мог вспомнить, как глотать.
— Полковник... — выдавил он, выплевывая трубку. — Полковник...
Полковник кивнул гвардейцу-водителю, и багги, рыкнув, проехал мимо. Обелиск остался за спиной. Весик не оглядывался, он смотрел на затылок полковника цвета железной руды, аккуратно подстриженные седые волосы, гладкую алую полосу околыша его фуражки. Из-под ворота торчал край подшитого белого воротничка — безупречно ровные уставные три миллиметра, от края до края.
— Полковник, — повторил Весик, но после этого слова горло стянуло, и продолжить он не смог.
— Это научный центр, Весик, — сказал Рауд, ткнув двумя сведенными пальцами в широкий пакгауз со скошенными стенами. Поднялся гермозатвор. Шум мотора утих. Гвардеец отстегнул наручник и вытянул Весика из машины. Ноги не слушались, и бойцу пришлось крепко встряхнуть его, чтобы он встал ровно.
Вслед за полковником его втолкнули в просторный зал. В центре на козлах стоял низкий деревянный ящик, заполненный минеральной ватой. В нем, острым концом вверх, торчало черное чешуйчатое яйцо, облепленное датчиками.
— Знаешь, что это, Весик?
— Д-да.
— Воды?
— Не надо.
Мозг Весика перебрал уже десяток безобидных вариантов того, что могло сверкать на том обелиске. Ни в один из них он не верил, но сам процесс перебора позволил ему взять себя в руки.
— Что это, Весик?
— Никто точно не знает. Артефакт с Земли. Скульптура из неизвестного металла. Говорят, что он символизирует продолжение человеческой цивилизации. Полная чушь.
— Чушь, — согласился Рауд. — Но я тоже не знаю, что это такое. И никто из моих ученых не знает. Что точно известно — это не скульптура. Больше трех сотен оборотов назад оно со мной заговорило. С тех пор больше не издало ни звука.
— Это...
— Бред?
Рауд снял очки, впервые за все время, и подошел к Весику вплотную. Так близко, что Весик смог разглядеть каждый лопнувший капилляр на склере. Глаза Рауда были белесо-водянистыми, почти прозрачными, как у древнего старика, хоть было ему не больше шестидесяти стандартных лет.
— Я был в охранении музея колонизации. Ночью все праздновали именины одного из моих сослуживцев, но меня никогда не интересовал ни алкоголь, ни выжимки сигура. Пока все пили, я бродил между экспонатами и вдруг услышал шелест. Странный звук, как будто с засохшего дерева разом опали все листья. Звук шел от витрины с этим яйцом. Я бросился к нему, но яйца не было. Вместо него лежал круглый чешуйчатый блин. Места в витрине ему не хватило, и края торчали вверх. Я положил руку на стекло и ощутил легкую вибрацию. Тогда я прижался ухом и слушал. Звук был тихий, голос слабый, я едва разбирал слова. Говорил голос на архаичном диалекте венеского. Я даже подумал, что это передача какого-нибудь шпиона из Альянса Лоуны. В академии нам преподавали его как язык потенциального противника. Поэтому я не только слушал, но и записывал.
Все это время Рауд стоял вплотную к Весику, глядя ему в глаза прямым немигающим взглядом, и у Весика не хватало сил ни отшатнуться, ни выдохнуть.
— И... И что же он сказал?
Рауд надел очки и отошел к яйцу.
— Сказал, что через триста пятьдесят оборотов вокруг Пайке Кодума будет уничтожена космическим телом.
— Как они рассчитали? Почему не прилетели сами? Почему раньше не выходили на связь? Кто это говорил? Кто они? Мифическая Земля?
— Мифическая Земля в мифах погибла. Я не знаю, Весик. Я думаю, что наблюдать проще, чем двигаться. Мы за несколько столетий так и не смогли выйти за пределы системы.
— Главный вопрос, полковник, почему они заговорили с вами?
— Я не думаю, что они говорили со мной. Скорей всего повторяли и повторяли. Эта штука неисправна. Она то сворачивалась, то разворачивалась, звук, и так еле слышный, то появлялся, то пропадал, потом передача оборвалась на полуслове и этот объект вернулся к изначальному виду. С тех пор больше не оживал.
Весик подошел ближе к ящику и склонился над яйцом. Чешуйки оказались правильной формы, точно и плотно друг к другу подогнанные, как у кожистых шишечек вечнокрасных елей. Природа не терпит такой точности и симметричности.
— Замечательная история, полковник. Я догадываюсь, зачем вы мне ее рассказали. Полагаете, что это оправдает ваши преступления перед потомками?
— Мне не нужно оправдание, ни от потомков, ни от вас. Вы любите правду, я вам ее даю.
— Чушь! Чушь! Чушь! — затряс головой Весик.
Полковник повернулся, и Весик отшатнулся.
— Вы не могли в это поверить, полковник, — торопливо забормотал он, — просто не могли. Это фантастично, чудовищно, нелогично.
— Я не поверил. Решил, что это розыгрыш. После вахты в музее я отсыпался в офицерской казарме. Старался заснуть. Все время думал. А утром запустил таймер на триста пятьдесят оборотов. Не потому, что принял все это за чистую монету, а потому, что господство над миром само по себе прекрасная цель. Если при этом я еще и спасу планету — тем лучше. С того дня я начал наполнять событиями твою книгу, Весик.
— И... Что на таймере сейчас?
— Предсказанное время закончилось полтора оборота назад.
— И ничего не случилось... Уйдите, полковник!
Весик бросился к Рауду, вцепился обеими руками в запястье. Гвардейцы кинулись, но Рауд качнул головой, и они вытянулись в трех шагах от полковника и Весика. Весик, бросая испуганные взгляды на охрану, зашептал горячим, брызгающим шепотом:
— Полковник, хватит жертв. Уйдите! Не надо больше никого убивать, не надо морить людей голодом! Дайте уже кодуманам дышать! — Скулы Весика свело от ненависти, челюсти сжались, и он выцеживал сквозь зубы слова в глупой надежде на чудо. Вот, сейчас дойдет, сейчас долетит до ушей этого холеного, холодного, скупого на слова и движения чудовища, и оно исчезнет. — Уйдите, полковник, — то ли скулил, то ли рычал он, и его голос сейчас мало походил на человеческий, но за миллионами измученных диктатурой кодуманов маячил черный обелиск с маленькой площадкой и пристяжными ремнями, и ему, Весику, уход полковника был в миллион раз нужнее, чем всем этим миллионам.
Рауд, не меняя выражения лица, стиснул кисть Весика. Тот вскрикнул от боли и отпрыгнул в сторону. Боль отрезвила. Он стоял, потирая руку и глупо жмурясь.
— Позови меда, пусть вколет ему успокоительное.
— Не надо, я в порядке.
Рауд шевельнул бровью, и гвардеец опустил уже поднятую ногу. Малейшее движение Рауда мгновенно считывалось, расшифровывалось и исполнялось. Весик закрыл глаза и медленно выдохнул. Когда он заговорил, голос был почти спокоен, но в глубине еще слабо вибрировала подавленная истерика.
— Пусть так, пусть все это могло быть правдой, но зачем войны, зачем жестокость, зачем казни ни в чем не повинных людей? Кодума могла объединиться и вместе противостоять угрозе!
— Подумай сам.
Весик думал. Смотрел на жесткое, бесстрастное лицо, сжатые за спиной руки. Перевел взгляд на яйцо — оно было красиво. Слегка закругленные пластинки, очень тонкие, шли рядами, они создавали ритм, от которого казалось, что яйцо углублялось в само себя, открывало провал яйцевидной формы в еще одно измерение, вдруг открывшееся глазу, и, если долго вглядываться, чешуйки начинали двигаться, в разные стороны, с разной скоростью, неуловимым движением, которое существовало до того момента, пока о нем не задумаешься. Весик впервые видел его так близко и без бронированного стекла. Искусная работа, настоящее произведение искусства из неизвестного материала — но кто знает, какие материалы были на покинутой столетия назад Земле? А теперь оказалось, что это некий прибор, который заговорил ненадолго и умолк навсегда, если верить полковнику. Если можно ему верить. А можно ли? Ни записей, ни свидетелей, только откровенность диктатора, честность бога перед ничтожным червячком.
Весик затряс головой:
— Нет, все равно, многих жертв можно было избежать!
— Нет, даже будь я тогда президентом, а не капитаном ракетных войск. Цивилизованную силу можно сломить только животным ужасом. Таймер, Весик, таймер. Очень узкие рамки, уже моей жизни.
— Но никто не прилетел...
— Наши атмосферные ракеты бесполезны. Спутники слабы. Единственное мощное оружие, способное нанести урон, гипотетически, — титан-сапфировый лазер. Крупнейшие месторождения сапфиров и титановой руды принадлежали Альянсу Лоуны.
— Но никто же не прилетел!
— Когда Кодума подчинилась мне полностью, я все силы бросил на строительство лазерной установки на ночной стороне. Это самое мощное орудие в истории человечества, которое может сделать всего один выстрел мощностью пятьсот петаватт. Большая мощность уничтожила бы планету вернее, чем неизвестный объект. Короткий импульс, одна микросекунда, одна попытка. Больше пушка не выдержит. Накачка накопителей завершена.
— И никто не прилетел...
— Два цикла назад орбитальный телескоп засек неопознанный объект. Неправильной формы, максимальная длина чуть больше четырехсот метров. Астрофизики просчитали траекторию с учетом гравитационного воздействия Пайке и не знаю чего там еще. Объект войдет в атмосферу в северном полушарии. Предполагаемое место столкновения — пустыня, пятьсот километров на юг от Вышгорода.
— Да как же?.. Надо срочно всех эвакуировать на теневую сторону!
— Не выживет никто. Жизнь на Кодуме будет невозможна.
Весик застыл с открытым ртом, сдвинув брови он смотрел на яйцо, и вдруг лицо его разгладилось, губы ядовито скривились.
— Прекрасный замысел, полковник! Пушка, которую никто не видел, выстрелит по объекту, о котором никто не знает. Потом, конечно, задним числом в сети выступят большие ученые и расскажут о том, как полковник Рауд спас человечество...
— Да. И ты допишешь свою книгу.
— И оправдаю вас? Нет, этого вы не получите.
Рауд с усмешкой посмотрел на Весика.
— Напишешь. У тебя душа бумажная. Правда ее сожжет, если не выпустишь.
— Правда? Какая правда? Правда о том, что вы снова всех одурачили? Эту правду я готов написать.
Гвардейцы по бокам от Рауда катали желваки, Весик чуял затылком неприязненный взгляд конвоира. Лицо Рауда, как на парадных портретах, не выражало ничего.
— Каждую твою фразу я знаю до того, как ты ее произнесешь. Идем.
Они шли по длинным пустым коридорам. Лампы не горели. Тускло светилась под ногами флюоресцентная полоска. Когда гвардеец впереди зажег фонарь, открылся тоннель с низким потолком. По обеим сторонам шли углубленные в бетон рельсы. Широкая зарешеченная платформа спустила их на несколько этажей вниз. Вслед за Раудом Весик вошел в просторный зал.
Экран, покрывавший его купол, светился розовым, по нему хаотично были разбросаны разновеликие черные точки. Весик не сразу понял, что перед ним инвертированная карта звездного неба. Местами, из контрастных зеленых рамок, выглядывали квадраты настоящего звездного неба, черного, с косматым багрово-охристым боком Пайке, а в нем — язва. Черная дыра неправильной вытянутой формы, засвеченная по краям.
Весик минуту разглядывал эту картину, потом с трудом выдавил из себя:
— Оно не тает?
Рауд поймал его взгляд — просительный, молящий о надежде, будто полковник и впрямь стал всемогущим богом.
— Газовый шлейф есть, но очень незначительный. Траектория полностью повторяет рассчеты, — ответил он. — Можешь погулять, поговорить с учеными. У тебя двадцать минут.
Без раздумий, торопливым шагом Весик двинулся между рядов. Столы были пусты, экраны выключены. Во всем огромном зале он увидел всего три включенных панели и три черные фигурки за ними. Он подошел к первой. Нескладный парень, состарившийся мальчик с серьгой в ухе и торчащими волосами, почувствовал движение за спиной и обернулся. Окинул удивленным взглядом салатовую робу.
— Неждан... От "Гарды" стреканул?
Перевесился через стул, посмотрел на вход.
— Хм, полковник тут. Чего тебе, хум?
Парень суженными в точки зрачками смотрел на Весика. Стол перед ним покрывали коричневые кольца, в одном из них стоял подмокший картонный стаканчик с густозаваренным сигуром, под ногами валялись обертки и промасленная бумага.
— Не отвлекаю? — спросил Весик.
— Не от чего. Сижу пялюсь на эту булду. Раз в полчаса сверяю координаты.
— То есть, это правда?
— Как кодуман кодуману: лёпнемся мы, хум, все лёпнемся скоро. Сорь, если расстроил. Полковник на пушку молится, но шансов ноль и ноль в периоде.
— Почему?
— Монолит неизвестной структуры, а микросекундный импульс в пятьсот петаватт — мизер для разрушения такой дуры. На пределе возможного.
— А больше?
— А больше — Кодуме труба. Пятьсот петаватт топ, и так труханет конкретно. Уйма народу сдохнет от выстрела. Часть убежищ засыпет. Землетрясения, ураганы. Хлам в воздух поднимется, наступит долгая зима. Растения погибнут. Полковник забил склады, но тут, чем больше людей откинется, тем дольше выжившие протянут. Знаешь, хум, думаю, лучше б сразу. Бах, и к курату эту Кодуму, чтоб долго не мучиться. Будешь?
Парень протянул Весику недопитый сигур.
— А то ты бледный какой-то, еще в обморок хлопнешься.
Весик медленно, как во сне, взял стаканчик, отхлебнул. Приглушенный свет купола, тихие разговоры, умиротворяющие щелчки счетчика Гейгера — все кругом напомнило Вышгородский Централ. Сейчас из динамиков выплеснется четырехтоновая трель свирели, обезличенный голос скажет: "Фирменный скорый поезд "Стрела Альянса" Вышгород — Плескав отправится от платформы Б-3", и он стряхнет с глаз остатки этого кошмарного сна, охлопает карманы, вытащит паспорт, проверит визу, не просрочена ли (магнитный чуть выпуклый чип с оскаленным барсом), и побежит, через толпу, мимо людей с улыбающимися, грустными, озабоченными, но не испуганными, не изможденными, не затравленными лицами... Но нет, не вытряхивается, сколько головой не тряси. Виз давно нет, Кодума едина, но почему-то совсем не так, как Весик мечтал, а в космосе висит "булда", от которой все они скоро отправятся к курату.
— Кто это? — спросил недовольный голос.
Весик обернулся. К ним подошел еще один ученый — настоящий ученый, солидный, в очках и с бородой.
— Не знаю, с полковником пришел. Не верит в это. — "Старый мальчик" кивнул на экран.
— Завидую, — буркнул "Настоящий ученый" и удалился. Весик долго смотрел на его ссутулившуюся спину, и чем дальше тот уходил, тем сильнее опускались уголки губ Весика.
— Скажите как ученый... А если б вас не забрали, что бы вы сделали?
— Что сделал? Погрузил бы девчонок в машину и свалил в горы, в заброшенные штольни. Знаю, что это глупо, и от столкновения не спасет, но таков хум, бежит от опасности, не думая, даже очень умный.
Весик повернулся и медленно, едва передвигая ноги, побрел к полковнику.
— Эй, хум... За что тебя хоть?
— За правду, — глухо бросил из-за плеча Весик.
— Правду любишь? Я тоже любил, когда некого было. А зовут тебя как?
— Антон Весик.
Ученый сдавленно хмыкнул.
— Читал.
— И как? — Весик с надеждой в глазах обернулся.
— Так себе, хум. Не люблю открытые финалы.
Сказано это было таким равнодушно-пренебрежительным тоном, что Весик вспыхнул, развернулся на пятках.
— Открытые финалы? — вскрикнул он сорвавшимся голосом. — Вы сказали "открытые финалы"?! Я, я, единственный на Кодуме, кто не побоялся сказать правду! Я собрал все преступления этого тирана в одну книгу для будущих поколений!
Ученый смотрел на него полуудивленно-полунасмешливо, теребя пальцами сережку в ухе, и от этого взгляда Весик сдулся, стих, глянул украдкой на полковника в дальнем конце зала.
— Остынь, хум, зря воздух тратишь. Ну сидел ты в своем подземном дворце, собирал слухи и сплетни, книжечку свою писал или по своим дружкам-аристократам прятался. По шкурке твоей вижу, что все предки твои наружу без защитного крема не выходили. О чем книжка? О страданиях народа? А сам ты знаешь, что такое страдание? Голодал? Жил в дырявой хижине? Попадал под вспышку в пустыне — прикинь, когда из убежищ только песок под ногами? Прятался от протонного потока под поилкой для свиней? Я в Вельге вырос, знаешь такую дыру в Кодуме? Я здесь-то потому, что у меня по странной причуде нейроны ветвистей, чем у моих земляков, понял? Ты, хум, написал книгу о том, чего не знаешь. Страдания для тебя абстракция вроде "справедливости" или "гуманизма", ты можешь о них только отстраненно думать. Ни о чем твоя книга!
— Там факты!
— Факты... Дурак ты! Их кто-то не знает? Иди, хум. Сейчас булда эта лёпнется, и все твои факты сгорят. Зря время потратил... Как и все мы. Ничего не останется. Уйди, пока не вмазал! Завел ты меня!
Ученый отвернулся к экрану и яростно, кроша грифель, зачиркал карандашом по листу. И сразу что-то пригасло у Весика в груди, будто этот несуразный пожилой подросток с ученой степенью влез к нему между ребер и притушил фитиль липкими от сигура пальцами. Он отвернулся. Полковник стоял неподвижно, положив руки в багровых перчатках на поручень, и терпеливо ждал. Весик пошел к нему, и с каждым шагом утекала из пяток в Кодуму его сила. За спиной детский голосок капризно заканючил:
"Папа, мне скучно, пойдем погуляем",
и голос отца, нормальным языком, без жаргона, ответил:
"Звездочка моя, наверху буря. Кончится, и пойдем. Послезавтра кончится, потерпи!", а, когда дробные шажки затихли, добавил: "Послезавтра все кончится".
Когда Весик подошел, полковник ни о чем его не спросил, ничего не сказал, на лице его не шевельнулся ни один мускул, в зеркальных стеклах очков отражалось инвертированное звездное небо и крошечный, искаженный, комичный Весик. Молча Рауд развернулся на каблуках и вышел из зала. Весик поплелся за ним. Они вернулись тем же путем к выходу. Рауд открыл шлюзовую камеру и кивнул головой: выходи. Шагнул следом и закрыл переборку. Гвардейцы остались снаружи. Рауд приложил магнитный ключ к наручникам, они раскрылись и упали под ноги. Рауд сунул Весику в нагрудный карман его очки и сразу вышел.
Закрылась дверь, Весик остался один. Пискнул интерком, и голос полковника, негромкий и резкий, сказал: «Приговоренный сбежал. Сейчас охранять артефакт, не отходить ни на шаг. После уничтожения объекта переройте всю Кодуму, но поймайте Весика. Живым». Весик понял, что интерком включился для него. Открылся внешний створ, потек сумрачный свет — кровавые тучи в венозных буграх нависли над землей. Ветер гнал по дороге песок. На площадке у входа стоял пыльный багги, и никого вокруг.
Крадучись, Весик вышел, покрутил головой. Осторожно сел в машину, провернул ключ — мотор завелся. Черная игла стелы торчала ровно посередине зеркала заднего вида. Весик вздрогнул и отвел взгляд, посмотрел на приборную панель — топлива под завязку. Шквальный порыв швырнул в затылок пригоршню песка — давай, шевелись, Весик, и Весик вдавил педаль газа. Багги рыкнул, сорвался с места.
Он несется по длинной пустой улице. Ровные ряды клумб с разлапистыми такосами по обеим сторонам успокаивающе покачивают черными листьями — Пайке спокоен, выброса не будет. Весик выжимает из мотора все — рокот колотится о глухие стены, запертые двери, опущенные ставни, валится в промежутки, снова мечется между домами из красного песчаника. Черные скалы за лобовым стеклом все выше, черное острие стелы в зеркале все меньше. Хум есть хум, бежит от опасности, а кратчайший путь между двумя точками — прямая.
Дальше дорога забирает вправо, за этим плавным изгибом — северные ворота, контрольный пункт, взвод гарды. Не гвардия, но тоже серьезные ребята. Могут раскатать барьер или перекрыть выезд броневичком. Сами сетчатые ворота багги снесет, не теряя скорости. Весик все еще не верит, что это не очередной раунд игры в кошки-мышки с неясными целями. Понять действия полковника Весик может, предугадать — не получается, а понимание всегда ретроспективно. Он готов идти на таран, готов давить людей, готов даже принять пулю в голову — все лучше, чем пристегнутым к черному камню вялиться под Пайке в ожидании выброса. Вот они страдания, о которых состарившийся ученый мальчик и мечтать не мог. Что тогда скажешь, лохматик, про открытый финал?
Глаза Весика округлились, на миг оторвавшись от дороги, он глянул на заднее сиденье — там, принайтованный к сиденью, лежал прозрачный пластиковый контейнер с его книгой — «Антон Весик „Узурпатор“», издание последнее дополненное, и все же не полное. Главное событие в истории Кодумы в нем не отражено. Оно еще не случилось.
Не сбрасывая скорость, багги миновал мертвый пост и вылетел в распахнутые ворота. Через пару километров Весик затормозил, откинул брезент между задними сиденьями. Там рядами стояли оранжевые армейские ящики с трафаретной маркировкой. Военной кодировки Весик не знал, но догадывался, что в них: армейские пайки, пакеты с водой, палатка с пологом из гидратированного материала, походный лэптоп и резервные элементы питания с ЭМИ-защитой. Весик мог поклясться, что в ящиках он найдет и несколько пачек бумаги, ручки и карандаши — на всякий случай.
Он подавил смешок. Не выдержал и прыснул — увидел себя со стороны, отстраненно, как во сне, бледной каплей на черном острие посреди пустыря. Будущая боль беспокоила не больше прошлой, "боль" была просто словом, оно не касалось нервных окончаний, но от него ощутимо, пыльно-ладанно тянуло бессмертием.
"Вот тварь!" — восхищенно воскликнул Весик и расхохотался. Он помчался по дороге к скалам — их склоны усыпали черные дыры, оставленные проходческими машинами. Много дыр, тысячи. Бесконечный клубок переплетенных тоннелей и штолен под прочной скальной породой. Блуждать там можно годами, и всей гвардии полковника не хватит, чтобы перекрыть все выходы, но это будет потом, если Кодума выживет. Почему-то Весик уже не сомневался, что Кодума выживет. Рауд не уступит свою планету какому-то космическому булыжнику.
Значит, время есть. Весик гнал, грудь полыхала огнем, кончики пальцев зудели. Стела больше не маячила в зеркале, но Весик чувствовал ее, как стрелка компаса чувствует магнитную аномалию.