Эта история не о генерале и не о знаменитом снайпере. Она о простом пилоте транспортной авиации, чей подвиг был настолько невероятен, что в него поначалу отказывались верить даже видавшие виды лётчики. Его звали Александр Мамкин, и свой главный полёт он совершил ночью 11 апреля 1944 года на изрешечённом, горящем самолёте Р-5.
Всё началось с операции «Звёздочка» – дерзкого плана по вывозу детей и персонала из Полоцкого детского дома №1, который оказался в зоне активных боёв и мог быть угнан в Германию.
Детей (больше 150 человек) партизаны по ночам переправили через линию фронта. Но нужно было доставить их на «Большую землю». Задачу поручили лётчикам 105-го гвардейского авиаполка ГВФ. . Один из этих пилотов был 27-летний Александр Мамкин.
В ту роковую ночь он взял на борт десятерых детей, воспитательницу и двух раненых партизан. Погода была плохая, видимость – минимальная. Но самое страшное ждало при пересечении линии фронта. Немцы обнаружили тихоходный самолёт и открыли по нему шквальный огонь из зениток. Снаряд угодил в правый мотор. Самолёт вспыхнул, как факел. Пламя быстро стало подбираться к кабине. По инструкции, Мамкин должен был набрать высоту и прыгнуть с парашютом. Сзади, в грузовой кабине, не пристёгнутые, сидели дети. Для них прыжок был невозможен.
И Мамкин принял решение, которое и сделало его легендой.
Он не покинул самолёт. Сквозь огонь, который уже лизал стекло кабины, сквозь нестерпимый жар, плавивший шлемофон и летную куртку, он продолжал вести горящую машину. Ему нужно было дотянуть до своего берега, до расположения советских войск. Пламя добиралось до него. Сначала загорелась одежда, потом – тело. Но его руки в огненных перчатках продолжали держать штурвал. Ноги в сапогах, наполненных расплавленной резиной, работали с педалями. Он был жив только силой воли.
С земли, со своей стороны фронта, за этим страшным полётом наблюдали наши зенитчики. Они видели летящий огненный шар и не понимали, как это вообще возможно. Связь с самолётом прервалась. Казалось, падение – дело секунд. Но самолёт, теряя высоту, продолжал лететь. Мамкин пересёк линию фронта. Теперь ему нужно было найти подходящую площадку. Видимость была почти нулевая из-за дыма и огня. И он нашёл её – замёрзшее озеро близ деревни.
Он посадил горящий самолёт. Выровнял его, погасил скорость, коснулся шасси льда. Это была посадка, которую в нормальных условиях зачли бы на «отлично». Как только самолёт остановился, к нему бросились наши солдаты. Они вытащили из грузовой кабины всех: всех десятерых детей, воспитательницу, партизан. Ни один ребёнок не пострадал. Они были испуганы, но целы.
Потом подбежали к кабине пилота. То, что они увидели, невозможно описать словами. Мамкин был жив. Он сидел в кресле, и его невозможно было узнать. Он сгорел заживо. От летного обмундирования почти ничего не осталось, оно спеклось с кожей и мышцами. Его ноги ниже колен обуглились до костей. Но он был в сознании. И его первыми, чёткими словами были: «Дети живы?»
Его немедленно отправили в лучший госпиталь. Но медицина того времени была бессильна против таких ожогов. Через шесть дней мучений Александр Мамкин умер. Перед смертью он пришёл в себя и снова спросил о детях. Узнав, что все спасены, он просто кивнул и закрыл глаза.
В чём феномен этого подвига? Не только в нечеловеческой выдержке. А в том, что в критический момент лётчик не думал о приказе или даже о долге. Он думал о конкретных детях, которых вёз. Он видел их испуганные лица перед взлётом. И для него не существовало варианта их бросить. Он сгорел не как солдат, выполняя задание. Он сгорел как человек, спасающий детей. В этом была вся разница. Вся суть той войны, которую вели не безликие «единицы боевого состава», а живые люди с именами, с сердцами, с представлением о том, что правильно, а что – нет.
Его именем не названы улицы в больших городах. Но в тех краях, где он совершил посадку, его помнят. И те дети, которых он спас, дожили до седин и рассказали своим внукам про лётчика, который был огнём, но сумел остаться человеком. До самого конца.