В Доме актера работает выставка театрального художника Михаила Платонова «Графика и инсталляции»

Михаил Михайлович Платонов — один из лучших художников-технологов Северной столицы. Больше 45 лет он служит в Александринском теат­ре и за это время успел поработать с известными всем театралам сценографами Мартом Китаевым, Эдуардом Кочергиным, Эмилем Капелю­шем, Александром Орловым, Мариной Азизян.

В галерее 4‑го яруса исторической сцены Александринского театра развернута постоянная экспозиция макетов, которые Платонов создавал к спектаклям Валерия Фокина. И каждый из них — свидетельство необыкновенного таланта не только художников — авторов замысла, но и мастера-макетчика. К их созданию Михаил Михайлович всегда подходил творчески, выбирая самые выразительные материалы, расставляя точные акценты, превращая миниатюрное подобие сцены в самостоятельное произведение искусства.

«То дело, которым я занимаюсь в нашем Александринском театре, да и сам театр — это «праздник, который всегда со мной»! Люблю Врубеля, люблю итальянское Возрождение, люблю Эль Греко и Гойю, да и много еще чего», — говорит художник.

А в том, что он истинный художник, можно убедиться на выставке в Доме актера. Как и в том, что любимые эпохи и наследие великих мастеров в его творчестве сплавлены и переосмыслены абсолютно оригинально.

Главная тема этой камерной экспозиции — «Божественная комедия». Графические листы, вдохновленные строками Данте, нельзя назвать иллюстрациями. Это, скорее, вариации на заданные высокой поэзией темы — страстные, фантастические. Цвет почти не задействован — только оттенки серого, но и их хватает художнику, чтобы создать ощущение тьмы и сияния, всевозможных текстур и вечного движения, водоворота этого и иных миров, сотканных из облаков, вихрей, растений и прочей, исключительно живой, природы. Тут есть и сумрачные провалы кругов ада, и мифические существа, и страждущие души, и, конечно, Беатриче, выводящая странников на свет. И все композиции подписаны строками Алигьери.

Однако великий флорентиец не единственный источник вдохновения. Во втором зале представлены портреты Пушкина, Достоевского и других литераторов, творцов. Лев Толстой у Платонова преображается в некое подобие лешего — мифического природного духа. Пушкин становится мировым древом, уходящим корнями в землю и расцветающим буйной кроной кудрявых волос. А сам Платонов предстает на автопорт­рете в образе… Дон Кихота — кисть в его руке подобна копью.

Есть на выставке и объемные объекты — фигурки Хранителей, сплетенные из проволоки, ткани, веток, сухих трав. Что именно они хранят, каждому зрителю предстоит решить самостоятельно. Может быть, прошлое? Само время? Или то самое культурное наследие, из которого так естественно произрастают образы работ Михаила Михайловича?

Одна из композиций посвящена все тому же Данте и его музе Беатриче. Они выглядят тут очень хрупкими, неожиданно напоминают кентавров и кажутся творением скорее природы, чем человеческих рук. «Когда розы погибли, я засушил куст и сделал эту работу», — рассказывает автор. И поясняет строками Алигьери: «Двойственный родник искусства и природы — нам всех дороже родников; и только в нем черпать…». Наверное, эти строки могли бы стать эпиграфом и ко всей выставке в целом.