После выхода второй части «Чебурашки» — самого кассового фильма в истории российского кино — колумнист HELLO! Рената Пиотровски встретилась с режиссером фильма Дмитрием Дьяченко.
Дмитрий, премьера «Чебурашки 2» была запланирована прямо на 1 января. Понятно, что на монтаже вы фильм уже смотрели, а на премьеру с семьей ходили?
Да. Хотя премьерный показ… он всегда немного фальшивый. Потому что первые зрители либо заранее твой фильм любят и они твои друзья, либо не любят и завидуют: «Нас пригласили — пойдем, посмотрим, что это будет»… (Улыбается)
Всегда чувствуете, если кто-то хвалит неискренне?
Конечно! Но мы все так иногда делаем. А вообще раньше в «Октябре» был ресторан, в котором подавали суши — и я всегда в день своей премьеры садился за столик прямо у дверей в зал, брал себе огромную кучу суши и с трясущимися руками ел и слушал, когда люди в зале смеются, угадывая, что там сейчас за текст. Пять-шесть моих первых премьер в «Октябре» я проводил вот так — в нервной дрожи и с палочками в руках. Пытался понять, какие шутки работают, а какие нет.
Шутки ваши отлично работают, потому что первый «Чебурашка» собрал более 22 миллионов зрителей и стал самым кассовым фильмом в истории российского проката! Вы были готовы к такому успеху — или он стал неожиданностью для команды?
К премьере первого «Чебурашки» ресторана с суши уже не было, так что я ел какие-то кулебяки на другом этаже. И конечно, такого успеха не ожидал: мы делали обычное семейное кино. Но, видимо, получилась и красивая обертка, и приключение, и юмор, и душевность — все то, что зритель хочет увидеть и почувствовать в Новый год. В течение года мы все юлим в какой-то степени и не признаемся себе, как важна для нас семья: где-то немного предаем, немного недодаем внимания, но Новый год — единственный, наверное, праздник, когда мы можем об этом задуматься, внутренне и себя простить, и других. Мы жесткие, суровые часто, я по себе сужу — ко мне с лопатой не подходи, а в Новый год мы все немного теплеем. Я не сразу к этому пришел, только с годами понял, что в Новый год нужно ощущение сказки, нужно срочно найти, кто тебе близок. Поэтому вся страна смотрит «Иронию судьбы» — кино об одиночестве. А у нас — кино о прощении. Нас многое терзает в году — и в этом фильме мы пытаемся найти для зрителя какие-то слова помощи. Как будто вы пошли к психологу, чтобы он вас немножечко распутал и немножечко помог вам.
Я уверена на сто процентов, что только хороший человек с открытой душой, внутренне, как ребенок, наивный, может делать такое большое количество классных семейных проектов…
Я стараюсь быть хорошим, характер у меня не буйный, но, конечно, нельзя на меня повесить флаг со словами «Вот идет святой». (Смеется) Во мне живет крокодил, который может покусать, если ему что-то не нравится. Во мне живет какая-то безумная собака, которая может побежать за зайцем, неожиданно рвануть куда-то в сторону… Но это помогает делать кино — во мне есть и хорошее, и плохое. Чехов рассказывал, как создавал своих героев: беру свои недостатки — и гиперболизирую, и получаются один трусливый, один завистливый. Он все черпал из собственного характера. Вот и я стараюсь действовать тем же методом.
Полина Максимова сказала, что Чебурашка вписан в генетический код русского народа! И я подумала еще про одного героя — Колобка. Они оба — без родителей, оба в каком-то смысле изгои, оба наивны… Неужели это все про нас?
И оба они немного Гарри Поттеры… Мне кажется, в нас действительно много от Чебурашки… Чебурашка — эквивалент молчаливого страдания интеллигентного человека. Он еще из мультфильма пошел такой: вокруг творится бедлам, а он большими глазами на это все взирает — молча и не осуждая. Но мы этого терпеливого интеллигентного персонажа сделали более дерзким и даже немного хитреньким.
И он игривый!
Да, игривый, а не грустный, как в мультике. Меня в детстве Чебурашка расстраивал своей усталостью от жизни и грустью, как будто ничего нельзя изменить. У нас же Чебурашка пытается изменить пространство, он персонаж действующий. Но характер все равно русский, созерцательный. Он любит читать, изучает психологию и философию — это мальчик, который уже интересуется серьезными вещами, он глубокий, но живой, может ввязаться в авантюру или нарушить правила.
На съемках в Сочи было задействовано более 300 человек! Как не допустить хаоса?
Да, были массовые сцены на дне рождения Сони — грандиозный праздник для богатой девочки. Я присутствовал на таких торжествах, когда родители наизнанку выворачиваются, чтобы сделать своему чаду приятное — и мы гипертрофировали это так, что получился настоящий бедлам. Но я очень люблю снимать массовые сцены — я себя в эти моменты вижу великим дирижером или режиссером, который снимает «Тихий Дон», чувствую себя немного Наполеоном — и мне даже не хватает народу! Я обожаю этим всем управлять — для меня это огромное удовольствие. Я ору, я срываю голос… У меня оба дедушки были военными, наверное, это мне от них передалось — обожаю командовать! (Смеется)
Снимали и на камнях, и в холодной воде, и в узких каньонах — невероятно сложные съемки. Нельзя было что-то упростить? Почему, например, сцену падения в горную реку снимали вживую, а не сделали с помощью компьютерной графики?
Компьютерная графика и ИИ будут в нашем следующем фильме — в «Незнайке», а тут я оторвался на натуре. Как сказал мне один оператор: хорошее кино рядом с «Мосфильмом» не снимешь. Я обожаю эти сложности и чтобы все вживую: леса, поля. Слава богу, у нас в стране этого достаточно. Это продюсеры еще не дали мне развернуться: я бы вообще на Алтае снимал! (Улыбается) Снимать кино — это как ухаживать за девушкой: тащишь ее в какие-то развалины или пещеры, чтобы она сказала «вау». Задача — впечатлить!
И часто вы своих девушек в развалины затаскивали?
Я был молод в 80-е, стоило завернуть за угол — и там уже развалины!
Какой вы романтичный…
Я очень романтичный! Своих детей люблю возить по разным странам и удивлять. Правда, они много видели, уже не всегда удивляются. Значит, остаются зрители!
А расскажите, как вы искупали Елену Яковлеву в шоколаде?
Это была просто песня! Частично в этой ванне был шоколад, а частично — вонючая жижа. Лена испытала себя в образе Бабы-яги, она проверенный боец — в ванну для нашего фильма погрузилась без вопросов и абсолютно спокойно. Все это лилось ей на голову, потом она в этом ползала, в общем — паноптикум. Но я такие вещи люблю. Сразу вспоминаю девушку в фильме «Игрушка», которую Пьер Ришар запульнул в бассейн, или шалости в духе Чарли Чаплина… Просто «кабинетные» истории — это не мое. (Улыбается)
Помню, с каким энтузиазмом вы работали над триллером «Бешенство», окунувшись в новый для себя жанр. Но после него вернулись в комедию. Решили, что в наше время лучше развлекать зрителя, чем пугать?
Я очень хочу пугать, я бы с удовольствием снова снял триллер или космическую историю — в этих жанрах можно удивить зрителя. Но продюсеры не хотят. (Улыбается) Опасаются, что такое кино не соберет кассу — и в этом есть логика. Люди ходят в кинотеатры не так часто, ходят с детьми, с бабушками и дедушками, поход в кинотеатр — это событие, от которого ждут позитивных эмоций. Вот и следующий наш проект «Незнайка» — тоже семейный, хотя уже и более молодежный.
Мне кажется, такое кино — вообще самый сложный жанр. Как заинтересовать одновременно и родителя — вашего ровесника, и ребенка, который уже живет в совершенно другом мире, и его бабушку?
Во-первых, нужна хорошая команда сценаристов. К счастью, ребята, которыми руководит Виталий Шляппо, пишут гениальные сценарии. Большое счастье, что я могу с ними работать. А хороший сценарий — уже половина успеха. Во-вторых, мы стараемся делать искренние проекты, наполненные событиями и конфликтами. А еще помогает конкуренция: сейчас в России много хороших молодых режиссеров — и надо как минимум соответствовать.
Несмотря на то что у вас 28 картин уже за плечами…
Надеюсь, эти 28 фильмов помогли воспитать этих хороших режиссеров! (Улыбается) Я сам стараюсь не запираться в своей каморке — смотреть, что делают молодые. Слежу и за современным западным кино. В него вкладываются огромные деньги, поэтому честной конкуренции тут не получится, но у нас в любом случае немножко другой путь, страна немножко другим интересуется. Никогда у нас не будет картин слишком жестоких, слишком откровенных, потому что наша аудитория к этому не готова. Для каждой паствы нужно найти свою проповедь…
Вернемся к «Чебурашке»: Елена Яковлева рассказывала, что когда актеру говорят, что у проекта будет продолжение, он и радуется, и пугается, потому что продолжение — это не всегда хорошо… Не было у команды вот этого страха, что вторая часть — это еще большая ответственность?
Был, конечно. У зрителя завышенные ожидания, и он всегда предвзят ко второй, третьей части. Но у меня был хороший опыт «Последнего богатыря», когда продолжение получилось даже веселее, так что я уверен, что все получилось. Мы, с одной стороны, продолжаем традицию этой развлекательно-душевной истории, а с другой — снимаем уже новый фильм, не такой наивный, более серьезный. И это кино во многом не только для детей. Оно о важных вещах, о которых мы — взрослые — думаем каждый день.
А что для нас важно сейчас, о чем мы думаем?
Мы живем или просто продираемся через гущу событий? Счастливы ли мы? Для чего мы живем: чтобы просто прожить, сходить на работу и пожарить шашлыки? Прощаем обиды или живем с камнем на сердце? Давайте зададим себе эти вопросы под Новый год.
А вы довольны этим своим годом?
Тем, что от меня не зависит, я недоволен. Тем, что зависит, скорее, доволен, потому что я выложился по полной. Мог ли я выложиться сильнее? Наверное, нет, потому что я кишки отдал на растерзание ради создания фильма.
Некоторые режиссеры успевают по две картины в год выпускать…
Я так не умею, съемки для меня — это всегда очень болезненный процесс. Морально весь отдаюсь, переживаю, страдаю над каждым кадром. И после съемок буквально умираю — вот клянусь.
А как вы восстанавливаетесь?
Провожу время с детьми. Дети и жена буквально возвращают меня к жизни, потому что я вижу, ради чего живу.
Удивительно! Вы снимаете такое доброе, искреннее, возрождающее кино — а вас эти съемки так изматывают! Я помню, как вышла с «Чебурашки» — мы и поплакали, и посмеялись, и обсудили, как маленький ребенок обижает животное… С запрещенными приемами вы отлично работаете…
Потому что я в детстве очень любил индийское кино.
И при этом зритель выходит, наполненный энергией.
Это принцип греческой трагедии. Там тоже собирались, смотрели, как боги друг друга убивают, мутузят, переживали, плакали — и уходили какими-то очищенными. Но создание этого «шоу» забирает огромное количество энергии. Кстати, восстанавливает меня не только семья: удивительно, но помогают походы по музеям. Когда смотрю на гениальные картины или скульптуры, понимаю, что мои потуги — просто мизерные по сравнению с тем, как раньше творили Микеланджело, Тициан, Рубенс. Никогда не думал, что музеи будут так на меня действовать — наверное, это какой-то пиетет перед грандиозным талантом. К примеру, скульптура Бернини «Аполлон и Дафна», вот там листочки из мрамора толщиной в треть пальца — как это можно сделать? Да кино снять — это раз плюнуть.
Но декорации у вас в фильме — масштабнейшие, хватило бы на целый музей искусств! Кстати, эмоциональным мотивом картины стал красный — насколько серьезно художники с цветом работали?
Мы к цвету очень внимательно подходим. Федя Савельев, художник-постановщик, и гениальные Наташа Каневская (художник по костюмам) и Оля Афиногенова (художник по гриму) — невероятные люди, которые не просто выполняют задачу, они творят. Работа с цветом идет, как в живописи, где все работает на образ персонажа: любая ткань, любая деталь. Помните, как Феллини работал с цветом? Мы привыкли пользоваться в жизни обычным набором цветов: черный, серый, коричневый, синенький, ну, бежевый. А когда ты добавляешь яркости, зрителя это цепляет. И это не аляпистая каша, а четкая проработка с точки зрения классической живописи: начиная с эпохи Возрождения цвет всегда работал на задачу. Наш красный на дне рождения Сони — это коралловый красный, это цвет безобразного богатства. Красиво, но китч — и мы это высмеиваем. А в третьей части «Чебурашки», которая выйдет через год, у нас активный глубокий красный, который работает на драму…
А вы как воспринимаете критику?
Болезненно! Друзья обожают меня подкалывать — а я им объясняю, что с режиссерами так нельзя! (Улыбается)
Кстати, знаю, что вы пробовали себя и как режиссер театра: в МХТ им. Чехова ставили спектакль «Дорогое сокровище»…
Да, это пьеса Франсиса Вебера, который снял «Игрушку», «Папаши» и «Невезучих» с Пьером Ришаром. Главный герой — Франсуа Пиньон, классический французский недотепа. Олег Павлович Табаков после съемок «Кухни в Париже» решил, что я режиссер не тупой, в юморе соображаю, что-то из артистов комедийное могу достать — и попросил меня вывести этот спектакль на понятную ноту. Театральные режиссеры часто делают из простого сложное, а мне поставили задачу «сделать просто и смешно». И получился понятный зрителям, невероятно душещипательный в конце спектакль, где можно пустить слезу. Я очень рад, что сделал это. И с удовольствием взялся бы еще за какой-нибудь театральный проект.
Давайте в финале пофилософствуем: о чем вам хочется успеть прокричать в вечность, какие истории рассказать, чтобы считать, что вы в профессии и в жизни состоялись?
Чтобы успеть прокричать в вечность о важном, я бы сейчас пожелал себе большей храбрости в работе. Потому что я себя иногда по рукам бью, запрещаю себе что-то, побаиваюсь рискнуть, думая, что зрители не поймут. А нужно, наверное, больше себе доверять — и доверять зрителю. Особенно под Новый год.
______________________________
🔴Понравились материалы? - Оставьте лайк и подпишитесь на наш канал. Это поможет нам стать еще лучше!.
🔴Как Вам новость? Есть вопросы к автору? - оставьте комментарий. Наиболее интересные вопросы будут переданы ответственным редакторам журнала.
______________________________