«Довоенные таблетки лечат всё: от лихорадки до скуки. Правда, иногда за счет печени».
Любимая поговорка врача-самоучки Гарри Балбеса.
I
Конкорд был близок — всего час пути. Но час этот растянулся в долгую, бесконечную киноленту. Ноги вязли в пыли, будто в ненужных воспоминаниях, превращая дорогу в безвременье.
Брамин, нагруженный тюками с награбленным добром, тяжело переставлял копыта, звякая полными канистрами на боках. По одной из них сухо стукала Титькина пятка. Этот ритмичный, глухой стук был единственной нитью, связывающей её с миром, который она не помнила.
Она не сопротивлялась — её запястья были стянуты грубой верёвкой, впивающейся в кожу, но боли она почти не чувствовала. Всё тело было чужим, тяжёлым и горячим, будто её набили раскалённой золой. Иногда она проваливалась в полную тьму, где не было ни звуков, ни мыслей, только жар, едкий и беспощадный. А потом внезапно выныривала — и реальность обрушивалась на неё обрывками.
Сапоги рейдеров взбивали пыль, и эта пыль, висела в воздухе, рыжая и противная, будто химический дым. Титька тупо смотрела вниз, пытаясь понять, куда ведет эта дорога. Но мысли растекались, как вода по горячему камню. Может быть нужно убежать. Зачем?.. Кричать… Кому?.. Всё видимо уже было решено. Кем? Она не помнила. Оставалось только жить, ждать и ненавидеть. И надеяться, что всё кончится быстро. Но что должно было кончится? Может быть эта дорога? Даже её ненависть была смутной, далёкой, как эхо из другого времени.
Голоса доносились сквозь шум в её голове, будто из-под толстого слоя земли. Хриплый смех. Ругань. Чей-то протяжный, грубый голос, похожий на собачье урчание.
"Три, четыре — всех убьем…" — напевало это тяжёлое и глупое. Титька не понимала слов, но интонация впивалась в сознание, как заноза. Убить. Кого? Её? Или тех, кто был рядом? Она пыталась приподнять голову, но шея не гнулась, словно позвонки были из дерева.
Липкий пот, дорожная грязь, терпкий запах браминьей шкуры — всё это густо замешивалось с кислой вонью, сочившейся из канистр. А сквозь эту вонь пробивалось что-то ещё… что-то знакомое, сухое и противное. Порох. Пахло порохом. Откуда? В сознании вспыхнуло: резкий звук, синяя вспышка, тело, падающее в темноту… Нет, это было раньше… Холодные стеклянные глаза, бездушный взгляд… То же не то. Она дёрнулась — и верёвка снова, резко впилась в запястья — боль пронзила горячий туман полудремы. Она была яркой, острой, почти желанной — но лишь на миг, а потом снова растворилась в общем пожаре, полыхавшем у неё под кожей.
Брамин споткнулся о камень, и Титьку дёрнуло в сторону. Голова ударилась о тюк, мир на миг вспыхнул белыми искрами, а потом снова погрузился в густой, удобный сумрак. В этом сумраке ей привиделось зеркало. Маленькое, обколотое по краям. Оно лежало на земле, и в нём отражалось небо — чистое, незамутненное, такие же далёкое, как и всё, что она когда-то знала. Потом сверху ударил каблук. И небо рассыпалось на тысячи синих осколков. Платье… Пенни… Имя всплыло и тут же утонуло. Ей было всё равно.
Тело болталось, как привязанная тряпичная кукла. Где-то рядом шептала девушка. Кажется её зовут Люси? Да, Люси. Та, что прогоняла их. Кого их?..
Сквозь щёлочку приоткрытых век, она снова увидела дорогу, сапоги и пыль. И снова мысль, холодная и непонятная — они везут меня к нему. К кому? Страх, который должен был сжать горло, остался где-то далеко, за этим лесом. Она лишь глубже ушла в себя, в то немногое, что ещё оставалось настоящим — в тихую, беззвучную ненависть, тлеющую в сердце, как уголёк под толстым слоем пепла.
А брамин шёл, канистры звякали, пятка Титьки по-прежнему отстукивала по металлу глухой, бессмысленный ритм. Хаотичный танец дороги, у которой не было конца. Только наступающая тьма. Или боль…
Люси, привязанная позади, дышала прерывисто и часто. Она то и дело озиралась, будто надеясь увидеть среди руин спасителя, — отца, Сида, хоть кого-то. Но Пустошь молчала. Лишь ветер шевелил обрывки рекламных плакатов, когда-то зазывавших в «чудесный музей Конкорда».
— Ты… вы… куда вы нас ведёте? — прошептала она, цепляясь за последнюю, нелепую, надежду, что всё это — чья-то глупая шутка, ошибка, просто дурной сон, что еще не поздно проснуться в своей тёплой постели, на ферме отца.
Клык, шагавший впереди, вялой, размашистой походкой, даже не обернулся. Лишь муха, кружившая над его засаленной шеей, встревоженно взмыла вверх.
— А вот увидишь, — бросил он через плечо, и его голос прозвучал устало и равнодушно. В этих словах не было ни угрозы, ни злорадства — только скучная констатация факта, от которой внутри у Люси всё похолодело и съёжилось.
Гиря хрипло захихикал, поправляя тяжёлый гранатомёт на своём плече. Звук был похож на то, как будто кто-то ворочает мешки с песком в его глотке. Он поднял мутные глаза к яркому, синему небу и затянул свой бесконечный, дурацкий стишок, раскачивая головой в такт шагам:
— Раз, два — мы идём… три, четыре — всех убьем…
Монотонное бормотание впивалось в сознание, как ржавый гвоздь. Казалось, эти слова уже пропитали сам воздух, смешались с пылью и запахом страха, стали частью этого бесконечного, кошмарного пути.
— Захлопни пасть, — буркнула Халера, пошатываясь от усталости.
Она шла последней, её сапоги волочились по раскалённому песку, оставляя за собой две неглубокие борозды. Изредка, почти машинально, она коротким, резким, движением подталкивала прикладом идущую впереди пленницу. В этих тычках не было ни злобы, ни усердия — лишь механическое движение погонщика, будто торопилась она не столько к Штырю, сколько к концу этого дня.
Конкорд раскинулся перед ними – безжизненный, пропитанный запустением и тишиной. Пустые глазницы окон слепо смотрели на процессию, а под ногами хрустели осколки битого стекла, жалкие останки давно умершего города. Воздух был тяжёл, как мокрая тряпка на лице — в нём плавали копоть, пыль и нечто душновато-трупное.
У ступеней музея валялись мертвецы. Трое, может, четверо. Один — с простреленной грудью, его куртка уже успела прилипнуть к ране с запекшейся кровью. Другой лежал животом вниз, а из-под его лица растеклась тёмная высохшая лужа. Даже ветер здесь двигался лениво, словно боялся потревожить покойников. Только мухи гудели над ними плотным, довольным роем.
— Это кто? — хрипло спросила Люси, но тут же поперхнулась, будто испугалась собственного голоса.
— Наши, — буркнул Клык, сплюнув в сторону ближайшего тела. — Джаредовские шавки… Хрящ минитменов из музея выкуривал… но что-то пошло не так…
Гиря неожиданно оживился, тыча пальцем в одного из мертвецов:
— Гы-гы... Этот мне должен крышки...
Халера молча перешагнула через труп, даже не взглянув под ноги.
— Вряд ли он тебе их отдаст, — усмехнулась она.
Брамин при виде покойников заупрямился, замычал сразу двумя головами, будто почуяв опасность, но Гиря грубо дёрнул поводок, заставив животное замолчать.
— Иди, тупорылая скотина…
Люси видела, как с не доенного вымени капает молоко на серый асфальт.
— Добро пожаловать домой, сучки, — Клык пнул порог двухэтажного особняка. Дверь со скрипом распахнулась, выталкивая наружу волну затхлого воздуха и вместе с ним мелкого рейдера, с масляными бегающими глазками.
II
Спокойный вечерний ветерок лениво бродил среди развалин, едва шевеля сухие ветки уцелевшего дерева и задевая потрепанные листы железа на крыше. В выбитые оконные проёмы лениво тыкались лучи вечернего солнца, ещё яркие, но уже потерявшие дневную живость. Они выхватывали из полумрака комнаты медленно танцующие пылинки, похожие на взвесь серебристого пепла.
В противоположном углу, подальше от солнечных лучей, на подоконнике, сидел Тихий. В его серых, подвижных пальцах, похожих на лапки насекомого, плелась новенькая удавка. Длинная полоса прочной, выдубленной кожи скользила меж пальцев, заплетаясь в сложный, надёжный узел.
Тихий любил эту работу — монотонную, почти медитативную. Периодически он переставал плести, брал оба конца в руки и с коротким, резким движением проверял петлю на прочность. Кожа издавала тихое, удовлетворяющее шуршание. Он представлял, как эта петля ляжет на чью-то шею, как кожа врежется в плоть, перехватывая дыхание и пульсацию артерии. Это был хороший, правильный инструмент.
Двести лет назад, в другом мире, его звали Элиас Кроули, и газеты смаковали подробности о «Бостонском Душителе». Пятьдесят пять женщин — красивый довоенный счёт.
Да, до войны были статьи в газетах, полицейские протоколы, аккуратные досье в картотеках ФБР — учёт жертв вёл целый правовой механизм государства, давая его «творчеству» мрачную оценку, и почти что официальный статус. Каждая из тех пятидесяти пяти была задокументирована, осмотрена, вскрыта, и стала частью городского фольклора. Это придавало процессу... изящество. Аккуратность. Он знал, за кем пойдет в следующий раз, кого добавит в коллекцию.
А потом мир сгорел в атомном пожаре, и с ним сгорели все картотеки, улики и понятия о правосудии. Смерть перестала быть событием — она стала фоном, религией этого мира. Считать жертв в Пустоши было всё равно что считать песчинки в вихре урагана — бессмысленно и смехотворно. Теперь он убивал не для газетной шумихи, он не бросал вызов системе. Он убивал просто потому, что мог. Потому что это было так же естественно, как дышать, и так же необходимо, как утолять жажду.
Порядок сменился хаосом, и хаос стал родной стихией. Он давно уже сбился со счёта, да это и не имело значения. Цифры остались в том мёртвом, сожжённом мире, а здесь, в вечных развалинах Пустоши, важна была только тишина после хруста позвонков, и та особая, пустота в глазах, когда жизнь угасала под его пальцами.
Это был новый, бесконечный счёт, ведущийся не на бумаге, а в цепкой глубине его памяти, где цифры растворились, остались лишь отблески тишины и момента, предшествующего вечному покою.
После войны многое изменилось. Он не стал полноценным гулем, — и не остался человеком. Радиация коснулась его, но не съела разум, оставила нос, иссушила кожу до серого, пергаментного оттенка и сохранила вечный голод, который он научился утолять, не привлекая внимания. Длинный кожаный плащ и широкополая шляпа скрывали его внешность от чужих глаз и ненужного солнечного света, который, хоть и не был смертельным, но всегда пощипывал кожу неприятным жжением.
Тихий любил эту жизнь среди рейдеров. Здесь можно было убивать, не считаясь ни с чем, не прячась, не заботясь о чистоплотных бостонских детективах или дотошных журналистах. Его бледные, почти бесцветные глаза, скользили по комнате, впитывая детали вечернего ритуала.
Ломка, сгорбившись над крошечной горелкой, нагревала в металлической ложке бурую, вязкую жидкость. Её пальцы, испачканные сажей и бог весть чем ещё, слегка дрожали, а губы шептали бессвязные отрывки стишков или медицинских формул. Химический, приторно-сладкий запах вился вокруг неё клубами. Она уже давно погрязла в лабиринте своей зависимости.
У двери, на корточках, Гнус с поразительной тщательностью точил опасную бритву о ремень. В последнее время Штырю нравилось часто бриться. Тихий догадывался об истинной причине: слепой кайфовал не от гладкой кожи на щеках, а от липкого страха, который исходил от Гнуса при каждом прикосновении лезвия к лицу главаря.
Внизу, из-под дыры в полу, доносились приглушённые звуки — ворчание и щелчки. Там, на первом этаже, копошились двое «мулов», рабы, возивших Штыря в тележке. Они давили вшей в своих лохмотьях, и этот монотонный звук был частью вечерней симфонии.
Тихий видел, что Штырю скучно. Слепой сидел на ящиках из-под патронов, неподвижный, как истукан, но пальцы его слегка барабанили по дереву, выдавая нетерпение. Наконец, он повернул голову в сторону двери:
— Гнус, ну-ка побрей меня… чёта зарос я.
Гнус вздрогнул, словно его ударили плёткой, и засуетился. Он схватил жестяную миску с мутной водой, кусок серого мыла, кисточку-помазок, бритву, лезвие которой блеснуло в косом луче солнца.
Процедура началась. Штырь, не двигаясь, позволял Гнусу намыливать ему щёки и шею, но тут же, тихо и ядовито, начинал его поддевать:
— Ты не вздумай, мразь, мне по горлу чиркануть... Что ты помазком вихляешь, как шваброй?
Тихий наблюдал, за движениями Гнуса, медленными и боязливыми. Но от ошибки это его не спасло. Штырь вздрогнул, его рука дернулась, как для удара.
— Следующий порез — последний в твоей жизни, — прошипел Штырь, и на его лице, покрытом мыльной пеной, читалось холодное удовольствие.
Он двинулся с пугающей для слепого точностью — его рука молнией впилась в мочку уха Гнуса, сжала и дёрнула вниз. Гнус взвизгнул, высоко и жалко:
— Прости, босс, я случайно…
Воздух в комнате сгустился, наполнившись страхом Гнуса — терпким, знакомым и, как можно было догадаться, желанным для Штыря. Тихий лишь наблюдал. Он не «чувствовал» страх, как Штырь с его мистическим восприятием, но отлично видел его последствия — бледность, испарину, дрожь в пальцах.
Когда бритьё закончилось, Гнус выглядел подавленным и смертельно усталым. Он украдкой посмотрел на Тихого и сделал едва заметный кивок в сторону выхода. Рейдеры давно усвоили: у Штыря слух, как у совы. Говорить при нём о чём-то важном — самоубийство. Поэтому, если нужно было что-то обсудить, они писали ветками или пальцами в густой пыли, на полу или на улице.
Тихий бесшумно соскользнул с подоконника и вышел вслед за Гнусом на улицу. Гнус, озираясь, быстро присел, и кончиком бритвы начал выводить корявые буквы в слое рыжей пыли на обочине:
«У босса чёрная кровь.»
Тихий прочёл надпись. Его бесстрастное лицо ничего не выражало. Он не был удивлён — странности Штыря после потери последнего глаза были очевидны. Он лишь медленно поднял палец и приложил его к своим тонким, бескровным губам: «Молчи».
Потом, тем же пальцем, он стёр надпись, раскидав пыль в бессмысленное пятно. Его взгляд, холодный и расчётливый, встретился с испуганным взглядом Гнуса. Тихий не знал, что случилось с главарём, но он знал людей. И знал, что Штырь меняется. А в меняющемся мире нужно быть особенно осторожным. Особенно такому древнему хищнику, как он.
Он повернулся и бесшумно зашагал на верх, в свой угол, подальше от солнечных лучей, чтобы снова слиться с тенью и наблюдать. Ведь охота, как и война, никогда не заканчивается.
Штырь вдруг взволнованно приподнялся.
Издалека в уши влилась поступь невольничьего каравана. Словно искалеченная многоножка затопала по старому асфальту. Вот бухают сапогами Гиря и Клык, шаркает надорванной подошвой Халера, Брамин частит своими копытами, и еще одна пара ног. «Пленница» — догадался Штырь. Внутри радостно зажурчала злость и трепетное ожидание: «Неужели они эту крысу поймали?».
Штырь завибрировал ноздрями, пытаясь уловить Титькин запах. Его-то он запомнил на всю жизнь, но кроме помойной вони с улицы ничего не учуял.
На второй этаж, по скрипучей, засранной мусором лестнице, ворвался запыхавшийся Гнус. Он споткнулся о порог, едва не грохнувшись на пол, и замер перед слепым, пытаясь втянуть воздух в лёгкие. От него несло потом и восторгом.
— Идут, босс… — выпалил он, захлёбываясь словами. — Там эти… ну которых ты посылал… ведут их…
Штырь, до этого неподвижный, как каменное изваяние, медленно повернул к нему голову. Грязная повязка скрывала глазницы, но выражение лица, искажённое внезапной злобой, было довольно красноречиво.
— Я щас тебя пошлю, — прозвучало низко, почти без интонации, но каждый слог был отточен, как бритва Гнуса. — Говори толком, мразь. Кто идёт? Кого ведут?
Гнус почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки. Он проглотил комок, стараясь выстроить слова в хоть какой-то порядок.
— Клык с Халерой… — протараторил он. — Из разведки вернулись… Брамина ведут…
Воцарилась секундная тишина, натянутая, как нерв. Потом Штырь резко, с неподдельным изумлением, переспросил:
— Какого, к дьяволу, брамина? На хрена мне брамин?
Его голос, обычно хриплый и ровный, закипал от злости. Он не видел, как Гнус пятится, но чувствовал — страх подчинённого пульсировал в воздухе частыми, лихорадочными всплесками.
— Обычного… — запинаясь, пробормотал Гнус, уже мысленно проклиная себя за желание сообщить первым эту новость. — С двумя головами…
Злость слепого была тихой, но от этого не менее страшной. Она висела в затхлом воздухе комнаты тяжёлой, невидимой пеленой, и Гнусу захотелось провалиться сквозь старые доски, лишь бы не быть мишенью.
Штырь потянулся за ножом, испуганный рейдер не ждал развязки, кубарем скатился по лестнице вниз, приложился головой об угол, и выскочил на улицу.
Он деловито, пытаясь сохранить остатки достоинства, подскочил к подходившему Клыку:
-— Босс не доволен, на хрена, говорит, вы с собой брамина приперли?
— А чо нам все это барахло на себе тащить? — Клык, показал рукой на груз и остановился, недоверчиво глядя на Гнуса.
Гнус подскочил к брамину, стал лихорадочно ощупывать мешки. Нащупал узел с едой, быстро его отвязал. Клык поперхнулся мухой от такой наглости, он схватил Гнуса за воротник и встряхнул так, что у того затрещали позвонки:
— Ты охренел, что ли?..
Испуганно сжавшись, Гнус забегал глазами, словно загнанный зверёк:
— Я для босса… Отвали… Я для босса…
— Сам отдам, — рыкнул Клык, отобрал у него узел и отвесил звонкого подзатыльника. Гнус отпрыгнул, сопровождая свой отход злобным шипением.
Но возле двери дома Клык смалодушничал, и на верх первым не поднялся, может Гнус правду сказал, что Штырь из-за брамина взбеленился? Совсем слепой с ума сошёл. Всодит в брюхо нож… этот — не Змей, церемонится не будет — до позвонков рассекёт.
Халера бросила на Клыка взгляд, от которого мог бы закипеть лед и брезгливо сморщилась
— Гиря, отвязывай пленницу, — бросила она походя. Её голос был низким, сиплым от усталости, но в нём слышалось привычное, не терпящее возражений, право распоряжаться.
Гиря недовольно замычал в ответ, но послушался — медленно заковылял к животному, его неуклюжие пальцы принялись возиться с узлами на верёвках.
III
А в доме, в гнетущей полутьме запылённой комнаты на втором этаже, ждал Штырь. Он сидел на ящиках, неподвижный, как каменный истукан, высеченный из куска мрака. Его лицо, было обращено к умирающему закату, который он не мог видеть, но ощущал его кожей — тепло уходящих лучей на щеках, смену звуков с улицы. Он просто ждал. И это молчаливое ожидание давило на всех словно пресс.
Дверь со скрипом распахнулась, впустив волну уличного шума и запахов. Гиря, пыхтя от натуги, ввалился в комнату. Не тратя времени на церемонии, он просто разжал руки. Тело Титьки, безвольное и обмякшее, с глухим стуком шлёпнулось на пол, подняв облачко серой пыли. Она не издала ни звука.
Халера, войдя следом, действовала с холодной уверенностью. Она толкнула Люси к ближайшей стене, прижав её плечом к шершавой штукатурке, и зафиксировала конец веревки в своём кулаке, словно держа на коротком поводке непослушного щенка. Её глаза скользнули по комнате, определяя общее настроение. Взгляд скользнул по фигуре Тихого, замершей в углу. Тот не шевельнулся, лишь медленно перевёл свои безжизненные глаза на Штыря, а затем едва заметно провел пальцем по тонким, бескровным губам. Тихо, мол, — Халера лишь кивнула в ответ.
Гиря, героически исполнив свою миссию, отступил к входу. Он стоял, тяжело дыша, его надутое серьёзностью лицо было влажным от пота. А слюнявые, толстые губы двигались, придавая ему вид усталой, перекормленной собаки.
Позади, на верхних ступенях лестницы, нерешительно топтался Клык. Он будто боялся пересечь невидимый порог комнаты, чувствуя на спине холодок возможной расплаты за брамина. Ещё дальше, внизу, слышалось суетливое шарканье и бормотание — это Гнус метался в поисках то ли одобрения, то ли приказа, чтобы хоть как-то обозначить своё существование.
Ломки, не было видно вовсе. Казалось, она растворилась в самом затхлом воздухе дома, предпочтя туман наркотиков мрачной ясности происходящего. В комнате теперь царило тяжёлое, выжидательное молчание, которое нарушали лишь прерывистое дыхание Люси и тихое, ровное посвистывание ветра в щелях стен.
Со стены отвалился кусок штукатурки и сухо стукнулся об пол, разбившись на кусочки помельче. Люси вздрогнула, покосившись на подругу по несчастью, трупом валяющуюся на полу. Это из-за неё все.
Дочь фермера была похожа на зашуганного, вспотевшего, воробья, её взгляд скользил по рейдерам, пытаясь понять, что этим людям от неё надо? Что она им сделала плохого? И ответа не было, только слепая, животная угроза.
Халера подняла глаза к дырявой крыше, и засмотрелась на паучка, ловко скользящего по паутине, к пойманной, звенящей букашке.
Штырь встал. Под его телом грузно хрустнули доски. Халера вздрогнула от резкого движения. Вроде бы ей и боятся нечего, но все равно... кто-то бросил ей в кишки ледышку, да и оставил там. Ледышка вздрагивала от сухих, хрустких шагов, холодила внутренности, и Халере хотелось убежать отсюда подальше.
Она видела, как слепой обошел Титьку, медленно переставляя ноги подошел к Люси, обнюхал её шевеля ноздрями, приближая лицо прямо к шее, девушка сжалась будто из неё выкачивали жизнь. Штырь ничего не сказал, только с отвращением сморщился.
Потом он присел над Титькой, нависая над ней как утёс, его дыхание было тяжелым, прерывистым, свистящим. Он достал нож — длинный, зазубренный, с матовым блеском. Провел холодным кончиком от ее виска, по щеке, до самого подбородка. На бледной коже протянулась тонкая розовая царапина, и алой, медленной росой проступили бисеринки крови.
Остриё ножа приблизилось к Титькиному левому глазу. Коснулось века. И ничего не произошло. Не было, ни всплеска ужаса, ни ненависти. Штырь чувствовал, что его враг лежит без сознания.
Не такой он представлял их встречу. В своих снах, что дарили ему надежду, он ночь за ночью прокручивал этот миг. Она должна была стоять перед ним — живая, дрожащая, с хрустальным перезвоном страха в ауре. С ужасом, сочащимся из каждого поры.
Ему нужны были её мольбы, попытки отползти, её последнее осознание того, кто теперь хозяин её судьбы. А это… это лежащее у его ног дерьмо, было полутрупом. Резать на части неподвижную плоть, не слыша предсмертного хрипа, не чувствуя пляски агонии — это было так же бессмысленно, как оживлять трухлявое дерево. Не было в этом ни музыки, ни кайфа. Одна пустота.
— Я же приказал доставить мне её живой и невредимой… — его голос внезапно обрёл металлический, звенящий оттенок. В нём чувствовалась медленно закипающая буря. Он, приподнялся, сделал шаг вперёд, его лицо было обращено туда, где стояли Клык и Халера. — А вы, что с ней сделали?
Клык, уловив опасную нотку, сразу отступил к скрипучей двери, готовый в любой момент сорваться в галоп.
— Босс, она такая и была! — крикнул он, делая еще один шаг назад, голос его звучал обижено и трусливо. — Мы её такой и нашли! Я-то не причём! Скажи, Халера.
Халера промолчала – это Клык стаскивал Титьку с койки и, что он там с ней делал, Халеру не касалось.
Штырь тяжело вздохнул и «уставился» в сторону Люси, прижавшейся к стене. Его ноздри дрогнули, улавливая витающий вокруг неё испуганный клубок растерянности и чего-то ещё… может быть информации? Он кивнул в её сторону коротким, резким движением.
— Говори.
Люси сглотнула, её взгляд метнулся от страшного слепого лица к замершим бандитам и обратно.
— Говорят… — она начала тихо, запинаясь. — Говорят, её паук укусил… На днях… У неё на затылке… — она мотнула головой в сторону Титьки, — шишка. С куриное яйцо.
По едва уловимому движению воздуха Штырь почувствовал, как от окна отделилась тень. Тихий бесшумно подошёл к распростёртому телу. Наклонился — его длинные пальцы в кожаной перчатке обхватили голову Титьки, приподняв её с пола, как будто это был мяч или некий неудобный предмет. Он осмотрел затылок, повертел голову в руках с бесстрастной, клинической любознательностью. Потом пальцы разжались. Голова Титьки с сухим стуком ударилась о серые доски. Звук был неживой, тяжёлый.
— Черная красавка, — констатировал Тихий своим безжизненным, шелестящим голосом, отряхивая пальцы. — Мерзкая штука. Сначала парализует, потом медленно жарит изнутри.
Штырь замер. Разочарование начало замещаться другим чувством — досадой. Смерть от паука, это было чем-то не нужным. Оскорбительным. Его добыча должна была сдохнуть по его воле, а не по прихоти ядовитого насекомого.
— Жить будет? — вырвалось у него, и в голосе, помимо раздражения, проскользнула нотка чего-то, что могло бы сойти за заботу. Ему отчаянно не хотелось, чтобы Титька умерла сама, тихо, украдкой, без его усилий. Это лишало бы смысла всё: и потерю глаза, и эту пожиравшую его изнутри жажду мести.
Тихий в ответ лишь медленно пожал плечами. Его тень на стене повторила движение, будто расписываясь в бессилии перед судьбой.
— Кому как повезёт. Паук мог быть молодым, мог старым. Яд — слабым, и доза… сколько яда он впрыснул? — Он помолчал, глядя на бледное, покрытое испариной лицо Титьки. — Шансы… пятьдесят на пятьдесят.
Штырь стиснул зубы. Его идеальный, выстраданный, в ненавистной темноте сценарий, рушился, превращаясь в грязную и неудобную проблему. А он ненавидел проблемы, которые не мог проткнуть ножом или раздробить монтировкой.
— С ней парень был… — голос Штыря прозвучал тише, но от этого не потерял тяжести. Каждое слово было словно отшлифованный камень, готовый обрушится на голову.
Он снова развернулся в сторону Халеры, и она почувствовала, как его «взгляд», за грязной повязкой, прожигает ее насквозь:
— Где он?
Халера почувствовала, как подкашиваются ноги. Воздух в комнате стал густым, как кисель, и каждое слово давалось с трудом.
— Мы его… там оставили… — она выдохнула, слова выскакивали путано, неохотно. — На ферме. Связанного.
Халера отшатнулась к шершавой стене, пытаясь найти опору, понимая всей дрожащей душонкой, что совершила не просто ошибку, а нечто непоправимо глупое. И, как загнанный зверь, попыталась свалить вину на другого:
— Клык сказал! «Давай, — говорит, — фермерскую дочку возьмем…» Папашка, мол, ейный будет жратву нам таскать за неё… а тот парень… он же никому не нужен…
Штырь не перебивал. Он слушал, и каждая ее фраза казалась все тупее и тупее. Когда она замолчала, он медленно, с театральной усталостью повернул голову к силуэту Тихого, замершему в тени.
— Вот, что значит поручить работу долбоёбам, — проговорил он бесстрастным, уставшим от всего на свете шепотом, который, однако, был слышен каждому. В его голосе не было даже злости — лишь ледяное, всепоглощающее презрение. — Повесить бы вас на собственных кишках… да возиться лень.
Он тяжело опустился на свой импровизированный стул из ящиков. Дерево скрипнуло под его весом. Казалось, весь его гнев схлынул, оставив после себя лишь густую, горькую усталость. Но в этой усталости зрело что-то другое. Он сидел неподвижно, его пальцы медленно постукивали по коленке.
Успокаивало — нет, грело изнутри — только одно. Простая, железная логика. Этот придурок, этот «парень» … он непременно явится. Явится за своей тощей кралей, со своей глупой идеей спасения, со своим жалким понятием о чести. Идиоты всегда возвращаются. Это был закон, понадежнее закона тяготения.
Уголки его губ под повязкой дрогнули, натягиваясь в подобие улыбки, лишенной всякой теплоты.
— А вот тут, — тихо, почти для себя, прошептал Штырь, — мы и повеселимся. Нужно будет поторопиться. И все устроить… красиво.
В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Халеры и далеким шумом ветра в развалинах. Но теперь в этой тишине уже висело ожидание. Ожидание новой игры, где слепой паук уже начал плести свою зловещую паутину.
— Тихий, сделай так, чтобы она не убежала, — Штырь кивнул на Титьку, — башкой за неё отвечаешь…
— Не убежит, босс... — Тихий повернулся к двери. — Гнус, тащи сюда молоток...
(продолжение следует)