В деревне, что притулилась меж сосновых холмов, стоял новый дом. Не избушка, а именно дом — с резными наличниками, крепкими стенами и печью, что ещё ни разу не знала настоящего жаркого пламени. А жила в нём женщина по имени Галина.
Была она из рода знающих — когда-то лечила людей, травы собирала, слова шёпотные знала. Но годы ушли, как вода в песок, и осталась она одна в чистом, тихом доме. Лишь сын Артём, сокол ясный, наезжал к ней с городской тоской в глазах. Не женат, не весел, будто тень от сосны длинная — есть, а тепла от неё нет.
Стоял тот дом полный да пустой. Коробки с вещами по углам, будто серые камни, лежали. Ни детской люльки, ни игрушки деревянной, ни смеха звонкого, что стены греет лучше печки. И тишина в доме была особая — не мирная, а томительная, как перед грозой, что никак не грянет.
Часть первая: Тоска, что паутиной стелилась
Галина по утрам вставала, варила травяной чай и смотрела в окно. Видела, как соседские внуки за грибами бегут, как ласточки гнёзда лепят, как жизнь кипит за её порогом. А в её доме — лишь эхо шагов да память о прошлом.
Как-то раз пришёл к ней мастер, Михаилом звали, стиральную машину чинить. Говорили они о жизни, о болезнях, о том, как мир спешит куда-то, а счастье будто из рук ускользает. И почувствовал мастер, что тоска в этом доме — не простая. Не от одиночества даже, а от нерастраченной любви, что, как родник, бьёт вглубь земли, но наружу не выходит.
— Сын мой, — сказала Галина, глядя на коробки в углу, — трудится, не покладая рук. А душа его будто в зимней спячке. И я уже не знаю, каким словом его разбудить.
Михаил, человек, видавший виды, лишь кивнул. Он-то понимал: чужая судьба — как закрытая книга, листать без спроса нельзя.
А когда он ушёл, Галина осталась в тишине. И вдруг услышала она тихий-тихий звук, будто кто-то шуршит за печкой. Не мышь, нет — скорее, как шёпот листьев.
Часть вторая: Домовой, что забыл своё имя
Подошла Галина к печи, наклонилась. А там, в уголке, сидел старичок ростом с лапоть, весь в пыли, с бородой из мха. Сидит и плачет тихонько.
— Кто ты? — спросила Галина не испугавшись.
— Я-то кто? — прошепелявил старичок. — Домовой твой, должно быть. Да только дом твой такой новый да чистый, что я и имени своего забыл. Некуда мне силы девать. Нет тут ни ребятишек за уши потихоньку потянуть, ни котёнка за хвост щекотнуть, ни каши горшок за печкой спрятать. Тоска меня заела.
Галина села на лавку, смотрит на него.
— И я тоскую, — говорит. — Не по шуму, а по жизни. Чтоб дом дышал, а не молчал.
— А ты вспомни, — прошептал домовой, и глаза у него заблестели, как две углины. — Ты же из рода ведуний. Разве не знаешь, что дом — как организм? Ему нужно не только стены да крыша, ему нужно назначение. Зачем он стоит? Чтобы в нём старились в одиночестве? Или чтобы в нём жизнь новая начиналась?
И исчез, будто растаял в воздухе.
Часть третья: Ворон-советчик и забытый сундук
Наутро Галина вышла во двор. Сидит на заборе ворон, чёрный, как ночь, клювом перышки поправляет.
— Кар-р, — говорит ворон человечьим голосом. — Вижу я, вижу. Дом как пустая скорлупа. А жизнь-то — внутри должна быть. Ты не вещи копи, ты место готовь.
— Какое место? — спросила Галина.
— Для будущего, — ответил ворон и улетел, оставив на заборе одно чёрное перо.
Задумалась Галина. Пошла в самую дальнюю комнату, где коробки пылились. Стала разбирать. А на дне одной, под старыми журналами, нашла сундучок маленький, дубовый, с медной застёжкой. Открыла — а там лежит клубок шерсти тёплой, цвета спелой вишни, да веретено старинное, и лоскутки шёлковые.
Прикоснулась она к пряже — и будто ток прошёл по рукам. Вспомнила, как бабка её учила: «Пряжа — нить судьбы. Что спрядешь, то и явится».
Часть четвёртая: Прядение без нитки
Решила Галина прясть. Но не просто так — с намерением. Села у окна, взяла веретено, а вместо шерсти стала наматывать на него… тишину. Да-да, ту самую, томную тишину своего дома. Нашептывала, пока веретено крутилось:
«Нить моя, нить, не простая, а зовущая.
Пусть найдёт тот, кто ищет, этот дом — пристанище.
Пусть зазвучат здесь шаги не только мои, да сына усталого.
Пусть смех, как колокольчик, в углах зазвенит.
Я не требую, не заказываю — лишь место готовлю.
Как гнездо птица вьёт, не зная, кто в нём выведется,
так и я пряду пространство для жизни чьей-то будущей».
И странное дело — веретено стало тяжелеть, будто и правда наматывало не воздух, а нечто плотное, тёплое.
Три вечера пряла Галина. А на четвёртый — стук в дверь. Соседка, Марина, с пирогом пришла.
— Что-то у тебя, Галина, дом будто светлее стал, — говорит. — Можно к тебе внучку на час оставить? Дело срочное в городе.
Оставила. Девочка, Катюшей звать, лет пяти, в дом зашла — и будто ключик в замке повернулся. Забегала, расспрашивает про каждый угол, про печь, про узоры на наличниках. И тишина разбежалась, испугавшись звонкого голоса.
Часть пятая: Кукла-берегиня и пустая колыбель
Когда Катюшу забрали, Галина взяла лоскутки из сундучка и сшила куклу-берегиню — без лица, с руками, широко распахнутыми для объятий. Положила её на окошко в самой светлой комнате.
А потом отодвинула коробки в той комнате и поставила маленькую деревянную колыбельку — ту самую, что когда-то сыну её служила. Пустую. Не как требование, а как намёк. Как место, готовое принять того, кто придёт.
Сын Артём приехал в выходные. Зашёл в дом, остановился.
— Мать, что-то у тебя тут… иначе, — говорит.
— А что? — спрашивает Галина.
— Теплее будто. И пахнет… не печеньем даже. Пахнет ожиданием.
Он прошёл в ту самую комнату, увидел колыбель, куклу на окне. Помолчал долго.
— Я, кажется, слишком долго ждал идеального момента, — тихо сказал он. — Чтобы всё сошлось: и работа, и жильё, и чувства. А момент этот, выходит, не приходит сам. Его… место готовить надо?
Галина только кивнула, сердце её билось, как птица в груди.
Часть шестая: Зимний гость и начало пути
Прошла зима. В доме Галины теперь часто бывала соседская Катюша, а с ней и другие ребятишки — за сказками, за травяным чаем с мёдом. Домовой, говорят, совсем ожил — то мячик детский подкинет, то носочек спрячет, смеётся за печкой.
А однажды морозным вечером, когда метель за окном выла, стукнули в дверь. На пороге стояла молодая женщина, закутанная в платок, а с ней девочка лет трёх — вся в снежинках, как в кружеве.
— Простите, — говорит женщина. — Машина застряла в сугробе. Можно погреться? До города далеко.
Пустила их Галина. Отогрелись, девочка ту самую куклу-берегиню на окошке увидела — и не расстаётся. Разговорились. Оказалась женщина педагогом, в соседнее село работу новую ехала, с дочкой одной.
Артём как раз в тот вечер приехал. Увидел гостей, разговор поддержал. А когда метель утихла и они уехали, он долго смотрел в тёмное окно.
— Знаешь, мама, — сказал он. — Этот дом… он теперь не просто наш. Он будто притягивает тех, кому нужно тепло. Не вещи, а людей.
Галина улыбнулась, взяла в руки веретено. На нём уже была намотана почти невидимая нить — из тишины, превращённой в надежду, из одиночества, перепряденного в гостеприимство, из тоски, ставшей тихим, мудрым ожиданием.
— Он и не должен быть просто нашим, сынок, — ответила она. — Дом, как и сердце, должен дышать. Впускать и выпускать. Главное — чтобы было куда вернуться. И для кого.
А за окном ворон на сосне каркнул одобрительно. Всё шло своим чередом. Сказка не кончается на свадьбе или рождении. Она кончается там, где жизнь находит свою правильную дорогу. А дорога эта началась в тот день, когда женщина, умевшая лечить других, наконец исцелила тишину в своём собственном доме.
И жили они не просто счастливо, а наполненно. И дом их больше никогда не был пустым — потому что стал не скорлупой, а гнездом. А это, как известно, самая прочная в мире основа для любого будущего.