— Яна Павловна, я не знаю, — пожала плечами невестка, не отрываясь от телефона.
— Что значит «не знаешь»? Ты сидишь на кухне, значит, ты её и съела! — голос Яны Павловны, обычно громкий, теперь звенел, как натянутая струна. Она захлопнула дверцу холодильника с такой силой, что баночка с горчицей плясанула на полке.
Наташа наконец оторвалась от экрана телефона, и её глаза, широко раскрытые, встретились с горящим взглядом свекрови. В её душе что-то ёкнуло — не от страха, а от нарастающей обиды.
— Яна Павловна, давайте успокоимся. Я вашу шаверму не трогала. Я вообще с утра только чай пила.
— Не трогала? А кто же ещё? Вася на работе, я в больницу к подруге ездила! Ты одна тут была, хозяйничала! — свекровь сделала шаг вперёд, её указательный палец замер в воздухе, направленный, будто обвиняющая стрела. — Ты всегда к моим продуктам небрежно относишься! То сыр доешь, то колбасу припрячешь!
— Это неправда! — голос Наташи дрогнул, в глазах блеснули слёзы. Она встала, отодвинув стул. — Я никогда ничего без спроса не брала! Вы сами говорите — «твоё, наше». А как что-то пропало — сразу я виновата? Может, мышь вашу драгоценную шаверму утащила? Или домовой?
— Ах, так ты ещё и язвить начинаешь?! — Яна Павловна аж побледнела от негодования. — Никакого уважения! В моём доме, на моей кухне, и такое заявляет! Шаверма была с сырным лавашем, «Восточный рай»! Пятьсот рублей! Деньги на стол, и чтобы сейчас же!
— Я не буду вам ничего платить! — выпалила Наташа, сжимая кулаки. Всё, терпение лопнуло. — Это абсурд! Вы меня в воровстве обвиняете из-за какого-то лаваша! Вы что, вообще меня за человека не считаете?!
Слова, долго копившиеся, хлынули наружу. Кухня наполнилась криком, прерывающимся на тяжёлое, нервное дыхание. Казалось, воздух вот-вот вспыхнет от накала страстей. Яна Павловна кричала о неуважении, транжирстве и дурном воспитании. Наташа, с трудом сдерживая рыдания, — о постоянных придирках и несправедливых обвинениях.
И в самый пик этой бури, когда казалось, чайник на плите вот-вот засвистит от общего накала, на кухне возник Пётр Иванович. Муж Яны Павловны и отец мужа Наташи. Он стоял в дверях, в растерянности оглядывая двух разгневанных женщин, его добродушное лицо выражало полнейшее недоумение.
— Женщины, что здесь происходит? У соседей, наверное, люстры падают от вашего крика.
— Петя! Ты как раз вовремя! — набросилась на него жена, хватая за рукав халата. — Твоя невестка мою вчерашнюю шаверму съела и ещё хамит! Деньги требую с неё, отказывается отдавать!
— Папа, это же… — начала Наташа, но свекровь её перекрыла.
Пётр Иванович медленно почесал затылок. Его взгляд упал на холодильник, потом на жену, потом на невестку. В его глазах мелькнула виноватая искорка, которую Наташа заметила сразу.
— Шаверма… — медленно проговорил он. — «Восточный рай»… С сырным лавашем?
— Да! Ту самую! — подтвердила Яна Павловна, не ослабляя хватку.
— Так её же… — Пётр Иванович замялся, потупил взгляд. — Её же я съел, Яночка. Утром. Ты уехала, а у меня с похмелья… ну, знаешь, захотелось чего-то остренького. Думал, ты не заметишь. Она же вчерашняя была.
Наступила тишина. Такая оглушительная, что слышно было, как тикают часы в зале. Яна Павловна разжала пальцы, медленно отпуская рукав халата. Её лицо, минуту назад пылающее гневом, стало сначала белым, потом покрылось пятнами краски. Она смотрела то на мужа, то на невестку, не в силах вымолвить ни слова.
Наташа не сказала ничего. Она просто выдохнула. Вся ярость и обида ушли, оставив после себя пустоту и горькую иронию. Она увидела, как по щеке свекрови скатилась одна-единственная слеза — не от раскаяния, а от унижения.
— Петя… — прошептала наконец Яна Павловна. — Как же ты мог? И… и почему молчал?
— Да как сказать-то было? — развёл руками Пётр Иванович, чувствуя себя школьником, пойманным за руку. — Увидел, что скандал — испугался. Думал, как-нибудь само рассосётся.
Он посмотрел на Наташу виноватым, извиняющимся взглядом. Она отвернулась, подошла к окну. Ей хотелось и плакать, и смеяться одновременно. Из-за чего весь этот ужас, эти страшные слова, это унижение? Из-за холодной шавермы, которую тихо съел заботливый муж.
— Извини, Наташ, — тихо сказал Пётр Иванович.
Яна Павловна молча развернулась и вышла из кухни, не глядя ни на кого. Её гордая осанка вдруг ссутулилась.
Скандал потух так же внезапно, как и вспыхнул. Оставив после себя неразрешённые вопросы, тяжёлый осадок и тишину, в которой теперь отчётливо слышалось, как на кухне в «Восточном рае» жарится новая, свежая шаверма. Для кого-то одного.
Тем же вечером вспыхнул новый скандал, когда Пётр Иванович признался, что это он выпил самагонку Яны Павловны.