Из бумаг Федора Афанасьевича Прядильщикова
Весной 1705 года, в Соликамск, был послан указ "о бритье бород и перемене русского платья на немецкое". Долго размышлял соликамский воевода о том, как объявить "горестную новость" и главное, как добиться, чтоб воля его царского величества не осталась неисполненной; наконец, решил огласить закон в церкви, да тут же и покончить дело.
Дождавшись первого воскресенья, градоначальник выслал жителям Соликамска предписание "явиться к обедне в собор: есть-де от двора государева указ такой, который должны выслушать все, и после неведеньем его отнюдь себя не оправдывать". Соликамцы поспешил в храм.
Когда обедня кончилась, воевода велит народу приостановиться, сам всходит на амвон и громко читает "роковую бумагу", за подписью "Петр".
Ужас обуял православных, сведавших, чего требует император. "Последние годы, - последние годы!", - шептали между собой старики, покачивая головами и, хотя не говорили, но думали: "нет, пускай в нашем животе и смерти будет волен великий государь, но не покоримся обычаю еретиков". Но срок исполнения указа был уже близок.
Лишь только огорченная толпа поворотила из церкви, как вдруг встретила задержку. Солдаты, заранее поставленные здесь, схватывают каждого взрослого мужчину: один из стражей держит бедного за руки, другой остригает ему усы и бороду, третий, припав вниз, обрезывает полы кафтана, выше колен.
Картина была поистине жалостная! У редких жертв достало смелости оборонять свое лицо и платье; большая часть несчастных, не обращая внимания на гибель наряда, торопились ловить валившиеся из-под ножниц клочья волос и прятали их за пазуху. При виде остриженных отцов и мужей, дети и жены подняли страшный вой, словно над покойниками, и возврат семейств в дома уподобился похоронному шествию.
Многие из соликамцев, сохранив остатки бород до дня своей кончины, завещали положить поруганную святыню, вместе с ними, в гробы. Как было сказано, так и было сделано.
В один из 1730 годов окрестности Соликамска до того наводнились шайками разбойников, что не стало от них пропуска по дорогам ни конному, ни пешему; даже села и деревни нередко были ограблены среди бела дня. Житье и в городе сделалось небезопасным. Вынужденный крайностью обстоятельств, воевода решился лично искать злодеев.
Он стал во главе отряда, состоявшего из десятков двух инвалидов, наполовину калек, и сотни городских и сельских обывателей, вооруженных, чем попало. Все соликамцы чаяли победы и одоления супостатов; сам предводитель отряда, едва ли не больше других, надеялся на успех своего предприятия.
Дело было под осень. Взяв с собой достаточное количество съестного и промочительного (здесь чем горло промочить), рать выступила за город около полудня и к вечеру дошла до камского перевоза, - значит, отмахала чуть ли не 10 верст.
Здесь было решено остановиться бивуаком. Видно, и тогда держались пословицы: "тише едешь - дальше будешь".
Освободясь от доспехов, простые ратники развели огни, сварили кашицу, похлебали и затем полегли спать на поляне. У главного костра происходил ужин всех мало-мальски чиновных лиц, под председательством воеводы. Выпивка и закуска затянулись едва не до первых петухов. Много господа ели и пили, а болтали и того более.
Подгулявший командир вел громкую речь о разбойниках, ругал их, на чем свет стоит, грозился до одного переловить и перевешать. Свита поддакивала. Наконец, компания, сотворив молитву, улеглась и вскоре заснула крепко, сладко, точно на домашнем ложе.
На грех, отряд разбойников, человек до сорока, скрывался в соседнем перелеске, откуда мог не только видеть бивуак, но и слышать брань, которою его там осыпали. "Хорошо, други! - говорит атаман, - кушайте во здравие, да нам, голодным, оставьте что-нибудь; а как легко ловить и казнить вольных молодцов – попытайтесь!".
Дав противникам разоспаться, злодеи подкрались к ним, овладели, прежде всего, ружьями, потом пинками разбудила хмельного воеводу и связали. Некоторые из солдат и мужиков вскочили было на ноги, с целью обороняться, но храбрость тотчас исчезла в смельчаках, когда сделано было разбойниками несколько выстрелов на воздух.
"Ложись наземь!", - крикнули победители, и трусы растянулись на поляне, словно убитые. Начальник провинции н его штаб почитали этот момент последним в жизни.
Атаман спрашивает пленника: "Как же, твое почтение, хвастал, что всех нас поймаешь и злой смерти предашь?". Несчастный молчал.
Долго издевались бродяги то над ним, то над его свитой: поносили особу правителя непристойными словами, давали пощечины тем, кого знали с дурной стороны, стращали прицелом в них из фузеи, словом, потешались сколько было угодно душе. В заключение атаман произнес приговор.
"Ты, говорит он воеводе, ты, хотя иногда и держал нашу братью в колодах, однако ж, знаем по слухам, пытал не люто и кормами не обижал. Ну, за это будешь жив, а за похвальбу и давешнюю брань дадим тебе память".
Варвары обнажили бедняжку, приказали лечь на поляне и больно высекли таловым прутом. Свите тоже досталось в свою очередь.
По окончании расправы, разбойники взяли себе лучшие ружья ратников, платье людей чиновных; не забыли также прихватить недопитые баклажки с водкой и недоеденные припасы, все было погружено в лодки, заблаговременно спрятанные в кустарнике. На прощанье атаман сказал воеводе:
"Если опять вздумаешь искать нас, то помни, - с живого тебя снимем кожу!". Разместившись по лодкам, разбойники поплыли в темную даль.
Первый смотр кадетам, в присутствии императрицы, был 8-го октября 1734 года.
В царствование императрицы Анны Иоанновны, время от времени, летом или осенью, были смотры кадетам 1-го шляхетского кадетского корпуса. Смотры состояли, в то время, в ружейных приемах, оборотах, движениях, стрельбе и другого рода экзерцициях.
Кадеты были одеты в кафтаны из тёмно-зелёного сукна, с отложным воротником, с золотыми по борту позументами, имели из суконного лосинного цвета камзолы и брюки. У гренадер были шапки, с вырезанною бляхою, а фузелеры имели шляпы с золотыми галунами. Галстухи были белые, головы были напудрены и убраны в косу, заплетенную в черную ленту.
Вооружение кадет состояло: гренадеры имели ружья гренадерских полков, с железными штыками и шомполами; фузелеры имели фузеи драгунские; капралы и сержанты имели алебарды. В каждой роте были свои знамена.
На первом смотру кадетами командовал инженер-майор Деганов.
Кадеты экзерциции делали, говорится в тогдашних "ведомостях", с великою исправностью к особливому увеселению ее императорского величества.
На первом смотру, как видно, особенных вознаграждений никому не было, хотя в то время, после успешных полковых смотров, офицеров жаловали к руке императрицы, и разными напитками для прохлаждения, а солдат поили пивом и водою в довольстве.
Второй смотр кадетам шляхетского (1-го) корпуса был в 1737 г., 14-го сентября. Смотр был, вероятно, блестящий, что видно из того, что после ученья, которое происходило с пальбой перед дворцом, на лугу, кадеты (говорится в тогдашних "ведомостях") получили от императрицы апробацию (здесь одобрение), офицеры трактованы были во дворце, а кадеты на лугу; им выслано было несколько бутылок виноградных вин.
От многих тысяч зрителей кадеты получили похвалу.
На этих смотрах в строю находились кадетами, впоследствии ознаменовавшие боевыми и гражданскими заслугами, а именно: Василий Лопухин, граф Мартын Скавронский, Яков Брант, князь Михаил Волконский, князь Александр Прозоровский, Андрей Гендриков, Иван и Андрей Ефимовские, князь Петр Репнин, князь Петр Долгоруков, Адам Олсуфьев, Алексей Обресков, Михаил Деденев, Алексей Мельгунов, Петр Александрович Румянцев и другие.
Кроме строевых смотров, в царствование императрицы Анны Иоанновны, кадеты шляхетского (1-го) корпуса принимали участие в придворных торжествах.
Так, 20-го января 1735 г., при дворе праздновался день восшествия на престол императрицы. По этому случаю во дворце был парадный обед, на котором были и кадеты; на хорах играла музыка и пели итальянцы ("La gaza del amore et del zelo", т. e. соревнование в любви и привязанности).
Перед обедом, в числе поздравителей, были представлены императрице кадеты Олсуфьев и Розен, которые говорили приветственные, сочиненные ими, стихи. Первый говорил по-русски, а последний по-немецки.
К истории воцарения императрицы Елизаветы Петровны (рассказ священника Павла Ильинского)
Одна старушка, жена умершего дьякона Зяблицкого погоста как умела, рассказала мне о занимавшем меня историческом событии. Рассказ ее был главным образом о ее близком родственнике, главном агитаторе переворота 25-го ноября 1741 года, Максиме Андреевиче Нагибе.
Максим Андреевич Нагиба был сын священника села Голенищева, Муромского уезда, Владимирской губернии. Это был человек высокого роста, красивый собой и с атлетической силой. Он взят был в солдаты и поступил в гвардию. Веселый нравом, общительный с товарищами и как человек, далеко неглупый, он пользовался особенною любовью среди гвардейцев и значительным доверием от начальства.
Вопрос "о незаконности царствования малолетнего Иоанна Антоновича, в ущерб прямой наследнице престола, Елизавете Петровне", Нагиба принял близко к сердцу. Когда мысль "о возведении на престол Елизавету Петровну, в среде ее приверженцев, достаточно созрела и в нее, Нагиба, до некоторой степени был посвящен, скоро он начал, слегка (sic), распространять ее среди солдат-гвардейцев.
Способ распространения им этой мысли был довольно прост. Подойдет бывало к одному солдатику и слово за слово начинает его выпытывать о том, как он думает "о царевне Елизавете Петровне".
Если собеседник при этом оказывался неподатливым, трусоватым, или вовсе не разделял его мыслей, то скажет ему обыкновенно: "Смотри, я тебе об этом ничего не говорил", и пойдет к другому, третьему, с тем же приемом. Впрочем, Нaгибе редко приходилось слышать от вербуемых им солдат отрицательные ответы.
Сторонники же Елизаветы Петровны, в высших кругах гвардии, строили план переворота и приводили его уже к концу; главными же исполнителями этого плана была рота гвардейцев, во главе которой стоял Нагиба. В назначенный день и час Haгибе дали поручение "привезти Елизавету Петровну во дворец и арестовать Иоанна Антоновича и его родителей".
Нагиба ко времени выполнения возложенного на него плана имел уже в распоряжении своем 40 отборных и верных ему гвардейцев.
В назначенный день и час одна часть этих гвардейцев должна была идти к дворцу Иоанна Антоновича, а другая, во главе которой стоял Нагиба, отправиться к Царицынскому лугу, в Смольный дворец, за Елизаветой Петровной. Цесаревна была уже готова. Нагиба усадил ее в лёгкие санки, сам сел на облучок и поехали.
Время было холодное, цесаревна второпях ли, или по другим каким соображениям, оделась недостаточно тепло; дорогой значительно прозябла.
- Матушка, вы, я вижу, озябли, - заметил цесаревне Нагиба, нате-ка мою шинель и варешки.
- Какие тёплые варешки, - сказала Елизавета Петровна.
- У нас, матушка, кровь солдатская, горячая, - проговорил Нагиба, - минуту продержим на руках и хоть что нагреем.
Приехав к дворцу, Нагиба нашел тут всех своих товарищей по "задуманному делу", и тотчас, по команде его, арестованы были часовые у дворца, после чего все гвардейцы быстро взошли во дворец, а с ним и Елизавета Петровна. Здесь тоже дело не обошлось без арестов, проникли во внутренние покои Иоанна Антоновича и его родителей, и всех их арестовали.
Солдаты взяли на руки Иоанна Антоновича и понесли из дворца. Елизавета Петровна, увидав в это время малютку в руках у солдат, сказала им: "Поберегите его, - это мой крестник", сама взяла у солдата из рук малютку и бережно вынесла его в дальний коридор дворца.
С воцарением Елизаветы Петровны, Нагиба откомандирован был с пятью другими гвардейцами отвезти Иоанна Антоновича и его семейных, в ссылку в Сибирь (sic).
Нагиба с товарищами почему-то долго не возвращались из этой командировки. Между тем, в их отсутствии, гвардейцы, принимавшие участие при воцарении Елизаветы Петровны, награждены были и чинами, и деньгами, и некоторые даже поместьями. Слух о таковых наградах поселил в Нагибе некоторую зависть и досаду.
По возвращении из командировки, Елизавета Петровна не оставила и его своей милостью: Нагиба пожалован был чином полковника и двумя деревнями, близ его родины, Ефаново и Ефремово. Нагиба хотя и принял царский подарок, но, находясь уже в отставке, жить в дарственных деревнях не захотел. Уехал в город Пошехонье, Ярославской губернии, и там проживал до своей смерти.
Долго ли Нагиба жил в Пошехонье, рассказчица подлинно не знает; знает только, что после смерти Максима Андреевича ни жена, ни дочь не жили в дарственных деревнях.
После смерти жены и дочери Нагибы, прямой наследницей оказалась его родная племянница, Татьяна Михайловна, бывшая в замужестве за священником в селе Казакове, Муромского уезда, умершая 80-ти лет, но и она, по какой-то неопределенной боязни, не заявила своих прав на деревни.
Таким образом, обе деревни, за не оказавшимися наследниками после М. А. Нагибы, поступили в казну.