1. Одиночество философа детерминировано самой сущностью его жизни и деятельности. В фундаментальном для миросозерцания, — а философ именно миросозерцанием и занят, он — миросозерцатель, — отношении Я и не-Я Я всегда индивидуально, никогда не есть Мы в отношении к не-Мы или Вы в отношении к не-Вы. Ещё пикантней было бы отношение Мы к не-Я или Вы к не-Я, тогда среди множества, составляющего первый член отношения, пришлось бы искать пресловутое Я, чтобы сформировать его отношение к не-Я.
2. Было бы существенной ошибкой философа понимать это Я как своё личное, даже эмпирическое Я — Я житейских забот и ругани с соседями. Скоро, очень скоро философ понимает, что житейское Я подвижно, нестойко, подвержено изменениям, страданиям, смерти… Основывать на таком Я выстраиваемое миросозерцание — значит строить здание на песке или прямо в болотной топи. Миросозерцание требует чего-то более стойкого. И даже если философ соглашается с некоторым элементом житейскости и допускает изменение самого себя, то есть созерцателя, в процессе созерцания, он всё же старается это движение упорядочить, например мыслит его как равномерное, с одной скоростью и одним направлением, или движение круговое и т. п., то есть так или иначе учитывает переменные и намерен озаботить этой регулярной неизбежностью само миросозерцание, у которого не-Я тоже не деревянно-неподвижное и не простое, как лопух.
3. Миросозерцание требуется философу для познания мироздания и уяснения своего в нём места. Миросозерцание есть некий ориентир для отдельного философа и вообще человека, и потому оно есть также некий идеал бытия мира, то есть идеал не-Я в мире и идеал Я в мире. Сам же Мир есть синтез Я и не-Я.
Почему идеал, а не подвижная, клокочущая и жгучая эмпирия? Именно потому, что миросозерцание, если это не миросозерцание отечественного бомжа или французского клошара, наевшегося Сартра с сыром, всегда строится в эпистемологической надежде истинного образа мира, а он как раз идеален, а не эмпиричен.
Это только в базарном восприятии некоторых людей и проявлениях хищничества некоторых частей Мира Мир эмпирически жгуч, бурливо-клокочущ и непотребно настырен. В своей полноте и совершенстве Мир целостно прекрасен и не снисходит до того, чтобы показывать вам свой обложенный язык, плевать в вас ядовитой слюной, кусать вас гнилыми кариесными зубами или прогонять вас от себя мощными пинками пониже вашей спины.
4. Именно поэтому миросозерцание строится философом в отношении идеального Я к идеальному не-Я. Такое миросозерцание, как и сказано выше, нужно прежде всего ему самому, философу. Но оно же годно и для восприятия другими людьми. По итогам восприятия этот другой может что-то принять в своё миросозерцание, что-то отвергнуть, в общем — хозяйски распорядиться пришлым умственным ресурсом. А будь миросозерцание житейски и обывательски эмпирично, скажем — подвержено минутной переменчивости от настроения внутри Я или погоды не-Я, оно не сказать что было бы не усвоено внешним такому миросозерцателю субъектом, но было бы непригодно к использованию частями или в целом в своём миросозерцании этого внешнего субъекта, как, к примеру, индивидуально-эмпирические сексуальные проблемы Зигисмунда Шломо Фройда (1856.05.06, г. Пршибор, Нови-Йичин, Чехия, Австрийская Монархия — 1939.09.22, г. Лондон, Соединённое Королевство Великобритании и Северной Ирландии) могут быть восприняты как свои, как метод и как материал построения своего миросозерцания только весьма непритязательными и весьма неразборчивыми людьми, умственными лакеями, каковым внушаемым лакеем мысли и лакеем на деле был тот же Павел Фёдорович Смердяков, подвергшийся умственному влиянию брата Ивана Фёдоровича Карамазова и в состоянии так некритически изменённого миросозерцания убивший своего отца Фёдора Павловича Карамазова, этого «древнего римского патриция времен упадка» по самохарактеристике самого Фёдора Павловича.
Более того, не только для внешнего потребления эмпирическое миросозерцание непригодно, оно ничего не даёт и самому эмпирическому миросозерцателю. Если честно и беспристрастно сделать мгновенный поперечный срез такого своего миросозерцания, мы в итоге познакомимся лишь со случайным образом мира. И даже если мы соберём несколько дестей таких образов, насадив их на каталожный штырь, ничего с ними сделать в их непосредственности будет невозможно. Насущно требуется их обобщение, только с ним как эйдосом мира уже может работать наш ум, ум самого миросозерцателя.
5. Итак, с одной стороны располагается Я, предельно индивидуальная идеальная сущность, а с другой стороны располагается не-Я, предельно обобщённая идеальная сущность. Миросозерцание рождается в синтезе этих Я и не-Я. Причём Я отчётливо сознаёт, что Мир — это не не-Я, не «окружающий Я Мир», Мир — это синтез Я и не-Я, поэтому Я, выстраивая миросозерцание, должно позаботиться о своём месте в Мире и вмещении в один ум Я как Я, так и не-Я с созданием целостного образа их синтеза.
6. Одиночество философа, таким образом, онтологично, если хотите — метафизично, самим бытием он определён как один и только один. Деды, бабки, отцы, матери, сыновья, дочери, внуки, внучки, друзья, враги, близкие и далёкие люди, коллеги и сотрудники, ученики и ученицы, иные философы и иные не-философы — все они для философа составляют только теоретически несущественный эмпирический фон его деятельности миросозерцания. Фон, от которого в миросозерцании надобно избавляться. Вот почему монашество и одиночество для философа — поистине благодатно. Разумеется, если это философское монашество и философское одиночество, а не монашество и одиночество религиозное, какое-нибудь христианское или буддистское. Религиозное монашество и религиозное «спасение в скиту» суть перевёрнутый фрейдизм, фрейдизм наоборот, то есть такая же дрянь, лишь с поменянными полярностями клемм питания ума. Пусть не в буддизме, но во всяком случае в христианстве еврей Иисус Иосифович Вифлеемский предпочтён еврею Зигисмунду Шломо Фройду Пршиборскому. Их можно менять местами, предпочитать то одного, то другого, но миросозерцание, построенное на эмпирическом опыте этих парней, не будет отличаться ни идеальностью, ни теоретичностью, а значит для философа будет совсем уж не годным.
7. Наиболее показательным примером необходимости философу одиночества являет фигура Сократа Софронисковича Афинского (469 г. до н. э., г. Афины — 399 год до н. э., г. Афины). Ксантиппа Лампрокловна Афинская (440 г. до н. э., г. Афины — после 399 г. до н. э., г. Афины), сварливая жена из знатного афинского рода, трое сыновей и постоянная, что называется обеспеченная, хотя и беспечная, бедность самого Сократа создавали самый неподходящую среду и фон для философствования. Какая философия, какое созерцание, когда дома такая Мегера Игоревна! Может, поэтому Сократ ничего не писал, а ежедневно уходил из дому и шатался по Афинам, задирая молодых афинян своими вопросами и не слишком приглаживая их же последующими беседами. Короче: базарил на афинской Агоре, трепался по улицам Афин. Летом, как граф Лёв Николаевич Толстой в своём поместье, ходил по городу даже босым. Таков, Фелица, он развратен!
Более философски выверенный образ жизни являют Аристокл Аристонович (Платон) Афинский (428/427 или 424/423 г. до н. э., г. Афины — 348/347 г.до н. э., г. Афины) и Аристотель Никомахович Стагирский (384 г. до н. э., г. Стагира, полуостров Халкидики — 322, г. Халкида, остров Эвбея). У Аристокла физических, то есть природных, детей не было, зато была Академия со множеством учеников. У Аристотеля было последовательно две жены, Пифиада и от неё дочь Пифиада II и Герпиллиада и от неё сын Никомах. Но был и Ликей со множеством учеников.
8. Нет никаких сомнений, что философски жизнь Сократа была организована поистине безобразно. Он, конечно, был эрудит, человек начитанный, так что материалов для размышлений у его вечно беспокойного ума хватало. Но его эрудиция была библиотекой без каталога, к тому же библиотекой, хранимой только в уме. Башка боьшая. Но даже с районной библиотекой современного города не сравнится.
Совсем иным выглядело дело организации знания в Академии Аристокла. А уж в Ликее систематический энциклопедист Аристотель создал что называется Александрийскую библиотеку в миниатюре. Если уж дело науки поставлено так, что изучается вся живая и неживая природа, то общество, люди и их творения изучаются не менее тщательно, чем жуки и пиявки, а, скорее всего, и более тщательно. А значит свитки текстов собирались и собирались...
9. Философских возражений против библиотеки философу не сочинить. Заёмный ум не только всегда пригодится, но и всегда важен. Кем бы был всякий новый философ в отрыве ото всей философской традиции, традиции, складывающейся из ярких звёзд, последовательным пунктиром светящих ему из своей древности в его современность? Никем! Но истории философии как объективно складывающейся во времени единой умной данности всё же не существует. Иначе философия не возникала бы в отношении уникального индивидуального идеального Я и всеобщего не-Я. Так что только звёзды. Линий между ними нет. Их можно лишь мысленно провести, констатируя тем самым некую общность миросозерцаний разных философов, объединяемых не более чем для удобства восприятия и изучения, в созвездия.
Вот почему зависть философам не присуща. Всякая философская звезда — сама по себе... Светит, но никого не греет. И вот почему философу не пристало спешить делиться своим миросозерцанием, тем паче что кому-то это покажется запоздалой и отцветшей и потому неуместной в этом чистом санитарно сертифицированном восприятии «мудростью»…
10. Но семья и дети, школа и ученики — это для философа всё же паллиативы, всё же неполное служебное соответствие, неполное философское одиночество. В этом смысле Аристокл и Аристотель — не вполне образцовые миросозерцатели.
В новой и новейшей социальной истории почти образцовыми у немцев являются Иммануил Кант (1724.04.22, г. Кёнигсберг, Королевство Пруссия — 1804.02.12, г. Кёнигсберг, Королевство Пруссия), Артур Шопенгауэр (1788.02.22, г. Гданьск, Корона Польская и Великое Княжество Литовское — 1860.09.21, г. Франкфурт-на-Майне, Германский Союз) и Фридрих Вильгельм Ницше (1844.10.15, дер. Рёккен, район Вайсенфельс, земля Саксония, Германский Союз — 1900.08.25, г. Ваймар, земля Тюрингия, Германская Империя).
У русских это Владимир Сергеевич Соловьёв (1853.01.28, г. Москва, Российская Империя — 1900.08.13, усадьба Узкое, Московская губерния, Российская Империя) и Алексей Фёдорович Лосев (1893.09.22, г. Новочеркасск, Российская Империя — 1988.05.24, г. Москва, Союз Советских Социалистических Республик), философы par excellence. Эти хоть и преподавали, первый — спорадически, второй — всю жизнь, но оставались одиночками на академическом поприще и академической средой отчётливо отторгались как тела инородные. Так что никаких научных школ, в которых они были бы схолархами, за ними не числится. Так... Энтузиасты. Дилетанты. Par amour… И всё.
Но тем чище, тем ценнее опыты построения миросозерцания этими абстрагированными от социума философами. К тому же они — гении.
2026.01.17.