В контексте вечной философской тяжбы о природе реальности и воли, позиции Артура Шопенгауэра, Иоганна Вольфганга Гёте и Фридриха Ницше подобны трём могучим рекам, что, беря начало в разных склонах одной горной цепи, впадают в одно море – море признания изначальной, предсуществующей данности мира в сознании. Сравнительный анализ их воззрений с парадоксальным призывом духовных искателей «отбросить все знания» раскрывает глубокую драму иллюзорного деятеля, чья тень падает на все творения человеческого духа.
Шопенгауэр с его суровым монизмом Воли-как-вещи-в-себе провозгласил мир презентацией, представлением, уже оформленным в сознании познающего субъекта. Индивидуальная воля для него – слепой и бессмысленный импульс этой мировой Воли, а интеллект – всего лишь её слуга, светильник, освещающий путь для её ног. Никакой подлинной свободы у эмпирического характера, «деятеля», нет. Всё уже предопределено ядром воли, а ум лишь рационализирует и обслуживает её порывы. Таким образом, всё, что мы знаем и делаем, уже изначально заложено в метафизическом фундаменте бытия. Попытка «отбросить знание» в шопенгауэровской парадигме – это попытка угасить светильник интеллекта, чтобы перестать быть рабом, иллюзорно считающим себя хозяином, и раствориться в созерцании бессубъектной Идеи, обретя покой в отрицании воли.
Гёте, мыслитель-натуралист и поэт, видел в природе живое, саморазвивающееся целое, где каждая часть является отражением целого. Его «прафеномены» – изначальные, архетипические формы, которые сознание не создаёт, а обнаруживает в мире. Деятельность учёного или художника для Гёте – не навязывание миру своих конструкций, а чуткое «подслушивание» у природы, следование её внутренним законам, уже пребывающим в сознании как интуитивное знание. «Отбросить знание» здесь означает отбросить сухие, рассудочные схемы (то, что он презирал в ньютоновском подходе) и обратиться к непосредственному, живому созерцанию прафеномена, к «точному чувственному фантазированию». Не деятель творит истину, а истина проявляется через того, кто сумел очистить своё восприятие.
Ницше, сокрушитель идолов, в своей ранней философии, вдохновлённой греческой трагедией, также признавал примат изначального, дионисийского начала – мировой стихии жизни и страдания, перед которым хрупкий аполлонический мир индивидуальности и формы – лишь спасительная иллюзия. Позже, провозгласив «смерть Бога» и волю к власти как основную движущую силу, он, казалось бы, возвёл деятеля в культ. Однако ницшеанский сверхчеловек – не тот, кто действует по капризу, а тот, кто адекватно и мощно воплощает в себе эту самую волю к власти, которая есть имманентное свойство самой жизни. Его творчество – не создание из ничего, а переоценка ценностей, которые уже даны, и утверждение «вечного возвращения того же самого» – концепции, признающей фатальную предзаданность всех событий. «Отбросить знание» для Ницше могло бы означать сбросить с себя ярмо «тяжёлого духа» морали, истории, метафизики, чтобы стать тем, кто ты есть – воплощением жизни, а не её пассивным истолкователем.
Параллель кристаллизуется в признании всеми тремя: подлинный деятель, субъект волевого акта – иллюзия. У Шопенгауэра им правит слепая Мировая Воля, у Гёте творчество подчинено объективным прафеноменам, у Ницше человек есть проводник воли к власти. Всё уже «здесь»: и драма, и её герой, и декорации. «Отбросить знание» – это не призыв к интеллектуальному самоубийству, а метафизическая операция по распознанию этой иллюзии.
И здесь мы подходим к сути. Ум, этот верный слуга эго-структуры, при слове «отбрось» впадает в легитимный ужас Шопенгауэровского слуги, лишающегося господина. «Как рубить дрова? Как растить детей?» – восклицает он, отождествляя себя с набором практических меморандумов. Но отбрасывают не инструмент, а присваивающего.
Знание как таковое – гётевское умение слышать природу или ницшевская сила – не проблема. Проблема в «знающем», в том самом фантомном операторе, который, подобно шекспировскому Яго, тихо шепчет: «Это моя мысль, это я знаю, это мне решать». Этот «знающий» и есть тень Шопенгауэровской индивидуальной воли, гётевского субъективного рассудка, ницшевского человека . Он – бесполезный зритель в кинозале бытия, который, вместо того чтобы проживать фильм, непрестанно комментирует, критикует и требует признания своего авторского вклада в сценарий, которого он не писал.
Отбросить надо не знания, а знающего. Распознать, что мысль приходит извне – из того самого поля, которое Шопенгауэр назвал Волей, Гёте – Природой, а Ницше – Жизнью. Она – лишь описание, всегда запаздывающий нарратив о событии, уже случившемся в пространстве осознавания. Это пространство – единственное, что по-настоящему ЖИВО. Оно безмолвно, как шопенгауэровский субъект чистого познания, созерцательно, как гётевский гений, и утверждающе, как ницшевский дух, сказавший жизни «Да».
Знающий – это программа, потребляющая колоссальные ресурсы сознания. Он – тот самый нищий на сундуке с золотом, просящий милостыню у прохожих, в то время как неисчерпаемое богатство непосредственного переживания жизни уже принадлежит ему по праву рождения в качестве самого Осознавания.
Таким образом, призыв к пробуждению, отзвучавший сквозь века от мистиков Востока, находит неожиданный резонанс в западной философской традиции. Он предлагает совершить то, что не удалось сделать полностью ни одному из титанов мысли: не просто описать иллюзию деятеля, но оперативно сместить идентификацию – с фигуры на экране, обременённой знанием о себе, на само сияющее, безмолвное и живое Пространство, в котором вся драма, со всеми её Шопенгауэрами, Гёте и Ницше, разворачивается как свободная, спонтанная и совершенная игра.