Эта информация пришла не по радио — радио молчало. Ее привезли на полуразвалившемся «уазике» два усталых человека в камуфляже без знаков различия, но с уверенными, властными манерами. Они собрали жителей села.
Информация была обрывочной, но от нее захватывало дух и леденило кровь одновременно.
— Про камни — с ними работают, — сказал один из приезжих, старший. Его лицо было непроницаемым. — Сведения засекречены. Но знайте: то, что упало, представляет опасность не только при падении. Есть… излучение. Неконтролируемое. Работы по нейтрализации ведутся. Но это небыстро. Пока — держитесь от таких мест подальше. Километра на два, минимум. Ничего оттуда не брать. Животных не подпускать.
Слово «излучение» повисло в воздухе тяжелым, невидимым ядом. Все вспомнили историю с пчеловодом Николаем и его пустеющей пасекой. Вспомнили поляну с мертвыми птицами. Теперь это имело название и официальное предупреждение.
— Восстановление городов идет, — продолжал второй. — Но выборочно. Туда стягиваются ресурсы, ученые, специалисты. Туда же направят гуманитарную помощь, когда наладится логистика. Это — приоритет.
В зале пронесся недовольный ропот. Значит, про них, деревни, опять забыли?
— Но, — старший повысил голос, — вас просят остаться. Здесь. На земле. Мы дадим бензин. Технику — мотоблоки, генераторы, что сможем. Потому что еды на всех не хватает. Голод в крупных центрах — реальная угроза. Вы сможете выращивать. А мы будем забирать излишки и снабжать вас тем, чего нет у вас: медикаментами, семенами, запчастями, топливом. Будет электричество. Медленно, но будет. Будет связь. Радиосвязь точно. Но надо подождать. Год. Может, два.
Это была сделка. Четкая, без прикрас. Они, деревня, становились дойной коровой для восстанавливающихся городов, но в обмен получали шанс на технологии, на лекарства, на возвращение к подобию нормальной жизни. И защиту. Неявную, но ощутимую: раз с ними заключают договор, значит, их признают. Значит, их не бросят на произвол судьбы или мародеров.
На обратном пути Анатолий молчал, обдумывая услышанное. Вера, шагая рядом, чувствовала смесь облегчения и новой, глубокой тревоги.
— Электричество, папа… — прошептала она. — Связь… Мы сможем узнать…
— Сможем, — кивнул он. — Но цена… Они заберут львиную долю того, что мы вырастим. А если неурожай? Если засуха? А «излучение»… — Он мотнул головой в сторону леса. — Как оно скажется на урожае? На животных? На нас?
Они шли, и будущее, которое еще утром казалось таким ясным — просто пережить зиму, — теперь распалось на две линии. Одна — зависимость от далекой, восстанавливающейся власти, с ее бензином и обещаниями. Другая — тихая, автономная жизнь в их крепости-лесопилке, но под постоянной угрозой со стороны и камня, и зависти соседей, и возможного голода.
Дома, за столом, Анатолий пересказал услышанное всем. Тишина была громкой. Потом Иван хмыкнул:
—Мотоблок… Штука хорошая. Пахать будем не в три, а в одну горбушку. Но отдавать… Отдавать-то ведь придется по разнарядке. Кто ее спустит, эту разнарядку? Опять этот… что главным метил?
И снова встал вопрос о власти внутри самой общины. Теперь, когда речь шла о распределении не только риска, но и возможных благ, он становился еще острее.
Наступила зима. Не та, первая, паническая и голодная, а вторая — тяжелая, основательная, но уже знакомая. Их мир сузился до размеров двора, занесенного снегом, и теплого круга света из окон.
Жизнь вошла в размеренный, суровый ритм. Утром — первая дойка, парное молоко на завтрак. Потом расчистка снега от дверей, сараев, дорожки к ручью — теперь уже не лопатой, а самодельными деревянными лопатами-движками, которые оказались куда эффективнее. Кормление скотины: козам — сено и веники из сушеной крапивы, курам — зерно и теплая мешанка. Дрова, вечно дрова — пилить, колоть, таскать, складывать у печки. Готовка на двух печах: в доме и на улице, под навесом, где теперь варили для животных и грели огромные чаны снега для воды.
Они стали частью той новой системы, о которой говорил майор. Раз в месяц, если позволяла погода, приезжал грузовичок на гусеницах. Они сдавали продукты: сыр, завернутый в тряпицы, кружки топленого масла, мешки с сушеными грибами и ягодами. В обмен получали не деньги, а талоны и, что важнее, продукты первой необходимости: твердые бруски серого хозяйственного мыла, пачки соли (это было бесценно!), однажды — несколько коробок спичек и пару рулонов крепкого брезента.
Соль изменила всё. Теперь они могли солить рыбу, и даже заготавливать мясо.
А потом пришел большой снегопад. Такой, что за двое суток замело все дороги, все тропы, все следы. Сугробы поднялись выше забора. Мир затих в белой, безмолвной изоляции. Грузовик не приехал в положенный срок. Не приехал и через неделю.
И тут оказалось, что эта изоляция — не катастрофа, а почти благо. К ним не приезжал никокто. Ни представители новой власти с их планами и нормативами, ни соседи с просьбами или завистливыми взглядами, ни возможные беды извне. Они остались одни в своем белом, тихом мире. Только скрип снега под полозьями их самодельных санок, да дым из трубы, да голоса своих в теплой столовой.
Эти недели вынужденного уединения стали странным подарком. Они жили только своим чередом, своим кругом дел, не оглядываясь на внешний мир.
Весна пришла не календарно, а по-настоящему: хлюпающей под ногами землей, звонкой капелью с крыш и тем особым, влажным теплом, от которого кружилась голова. Жизнь снова забурлила, выплеснувшись из дома во двор, на огород, к еще голым, но уже набухшим почкам деревьям.
Власти приехали, едва просохли дороги. Их визит был коротким и деловым: приняли то немногое, что удалось сохранить за время снежной блокады, выдали новые талоны и суровое напутствие — «к лету план увеличивается». Козы, перезимовавшие, но истощенные, доились пока меньше. Зато молодые козочки, подросшие за зиму, загуляли. Свой козел, важный и бородатый, теперь был полноправным хозяином маленького стада.
И тут Степан, один из соседей, сообщил Анатолию новость:
—Слышал, в Красном Яру, у Кузьмича, овца на сносях. Он хочет обменять ее на козу. А у тебя коза молодая тоже брюхатая. Не хочешь поменяться? Овца шерсть дает, мясо другое… Дорога через лес, прямая, часа три неспешным шагом. Да мы и сами туда собираемся — к родне моей тетке сходить. Вместе и пойдем, веселее.
Решение созрело быстро. Обмен был выгодным. Собрались наутро. В дорогу собрались Вера, Марина и Анатолий. Козу, которую решили отдать, вели на веревке — она шла покорно, жалобно поблескивая темными глазами.
Первая трава уже пробивалась на проталинах, пахло талой землей и гнилой листвой. Тропинка, протоптанная за зиму охотниками и такими же, как они, ходоками, была подсушена весенним солнцем сверху, но в низинах еще хлюпала под ногами. Лес стоял прозрачный, безлистный, и сквозь сетку голых ветвей лилось яркое, теплое солнце.
— Глянь-ка, почки на березе уже лопнули, — показала Марина, идя следом за отцом.
—Это хорошо, — отозвался Анатолий, приглядываясь к дороге. — Значит, сок пошел. Скоро и березовицы можно будет добыть.
—А у нас клубника уже зеленеть начала, — сказала Вера, обходя глубокую лужу. — И на смородине листочки, как бархатные.
—Не может не радовать, — простонал Степан, шедший впереди с ружьем за спиной. — А то за зиму, кажись, все цвета кроме белого да серого забыл.
Они шли, и разговор тек так же легко, как ручьи по сторонам тропы. Говорили о посадках, о том, как увеличили огород чуть ли не вдвое.
— Руки сами делали, — усмехнулся Анатолий. — Глаза боялись, что не потянем, а копали да копали. Теперь картошки, гляди, на две зимы хватит, если не отнимут.
—Надо прятать лучше, — мрачно заметил Степан. — Слухов много ходит.
В Красном Яру, селе побольше и поживее, пока шли на двор к Кузьмичу, услышали новый, оглушительный слух. Его обсуждали у колодца, передавая друг другу, как горячую картошку.
— …так и говорят, — горячился один мужик с бородой лопатой, — эти самые камни, што с неба валились! В них, понимаешь, сила сидит!
—Какая еще сила? — спрашивала старуха.
—Да такая, што можно свет зажечь без бензина и без ветра! — мужик размахивал руками. — Говорят, в городе-крепости те, ученые, придумали, как из них энергию добывать. Подвезут камень этот к какой-нибудь штуковине, нацепят проводов… и он, зараза, фонить начинает! И ток дает! Чистый, говорят, и не кончается он! Пока камень цел — и свет есть!
Вера, слушая это, обернулась к отцу. Его лицо, всегда спокойное, выражало крайнюю степень скептицизма и профессионального интереса одновременно.
—Пап, а такое… возможно? — тихо спросила она.
Анатолий, уже завершая обмен (овца оказалась здоровой, ягнение ожидалось через месяц), на обратном пути, шагая рядом, размышлял вслух:
—Если говорить как инженер… Энергия не берется из ниоткуда. Эти камни явно излучают что-то — мы видели по птицам. Скорее всего, это какое-то жесткое ионизирующее излучение, вроде того, что дает радиация. Его можно попытаться преобразовать в электричество. Теоретически. Но «неиссякаемая»… — Он покачал головой. — Ничто не вечно. Они либо распадаются со временем, либо их энергия имеет предел. И самое главное — чем платим за эту энергию? Тем же излучением? Тогда те, кто рядом с такой «батарейкой», долго не проживут. Здоровьем, генетикой… Это страшная цена за лампочку.
Они шли обратно уже с овцой, которая тянула назад, к своему старому дому, и разговор затих. Но в голове у Веры и Марина осталась картина: темные, мертвые камни, убивающие все живое вокруг, и люди в городе, которые научились высасывать из них силу для своего возрождения. Это была не технология, а сделка с дьяволом. И они, здесь, в лесу, со своей картошкой и козьим молоком, были по одну сторону этой сделки. А восстанавливающаяся власть с ее планами и «неиссякаемой» энергией — по другую. Разрыв между их мирами, который зимой казался лишь дорожной заносом, теперь ощущался как пропасть, глубокая и темная, как те самые камни.
Но весенние дни с их щедрым солнцем и звонкой капелью принесли с собой не только работу, но и древнее, неистребимое желание очищения. Однажды утром Вера распахнула настежь и дверь, и окна. Холодный, свежий воздух ворвался внутрь, смешиваясь с запахом дыма и старого дерева.
Она принялась за генеральную уборку. Перемыла все окна, сначала снаружи, потом изнутри, до скрипа, чтобы солнце лилось в дом беспрепятственно. Выскребла и вымыла полы во всех комнатах, смывая зимнюю грязь и соль. Протерла тряпкой, смоченной в отваре хвои, немногочисленную мебель — большой стол, скамейки, полки. Выбила на снегу пледы. Дом наполнился запахом чистоты, сырости и хвои — пахло по-новому, по-весеннему.
Во дворе, на вымощенной еще осенью плоскими речными камнями площадке и на дорожках, растаял последний снег. Камни, чистые и светлые, приглашали ходить босиком, но обувь у всех была в плачевном состоянии. Валенки протерлись, сапоги разваливались по швам.
— Гляди-ка, — сказала Вера Марине, указывая на свои дырявые кроссовки, — скоро, как прабабушки, лапти начнем плести. Из лыка. Или из старых веревок.
Марина, пересаживая рассаду капусты в горшочки рассмеялась.
Иван Федорович сидел на скамейке у порога, завернутый в свой жилет, связанный Галиной. Он не работал. Просто сидел, опершись на палку, и смотрел на огород, где копошились Марина, Вера, Оля с детьми. Его взгляд был не пустым, а задумчивым и усталым до самого дна.
Анатолий, проходя мимо с ведром воды, остановился рядом.
—Что, Иван Федорович, силы не идут? А то солнышко-то какое, вроде бы должно бодрить.
Иван медленно повернул к нему голову, глаза его были мутноваты.
—Бодрит-то оно бодрит… Да вот, поди ж ты, кости не слушаются. Всю зиму носил поленья, а теперь на грядку наклониться — дух захватывает. — Он помолчал, глядя на молодую зелень. — А огород-то у вас… красота. Мы с покойницей, бывало, на такой же загляденье любовались. Только помидоры у нас алее были…
— Вот подрастут наши, будет вам алее, — улыбнулась Оля, подходя с мотыгой. — Вы нам место хорошее указали, солнечное. Картошку, гляди, на этой неделе закончим сажать.
— Картошка… — протянул Иван, и в его голосе послышалась грусть. — Ее сажать надо с песней. Раньше, как на посадку выходили, бабы песни заводили. Чтобы уродилась. А теперь… тихо как-то. Страшно, что ль, песню завести?
Его слова повисли в воздухе. Вера, выпрямившись и вытирая лоб, ответила:
—А чего страшного? Мы можем. Только песен тех не знаем, Иван Федорович. Вы бы научили.
Старик качнул головой, и тень улыбки тронула его морщинистые губы.
—Научу… Научу, как картошку сажать под песню. Только вот… силы бы. Силы бы малость накопить.
Он снова замолчал, уставившись вдаль, но теперь его взгляд был прикован не к огороду, а куда-то дальше, за лес, туда, где осталась его сгоревшая жизнь. Он сидел на своем посту у порога — хранитель уходящих знаний, свидетель былого уклада, и его тихое присутствие напоминало всем, что они строят не просто огород. Они пытаются, пусть неумело и вслепую, восстановить нить, связывающую их с землей и с прошлым. И эта нить была такой же хрупкой, как силы старого Ивана.
В один из ясных, но еще прохладных весенних дней в село снова приехали власти. На этот раз не на полугусеничном грузовике, а на двух видавших виды «уазиках». И привезли с собой топливо. Не для обмена, а для дела.
Они нашли в дальнем конце села старый, ржавый колесный трактор, который стоял там с самой Катастрофы, вмерзший в землю по ступицы. С ним возились полдня, пока двигатель, наконец, не чихнул, не выплюнул клуб черного дыма и не зарокотал хриплым, непривычным для тишины грохотом. Этот звук был одновременно пугающим и обнадеживающим — звук возвращающейся машинерии.
Трактор уехал.
Потом начался обход хозяйств. К лесопилке подошли двое: тот самый майор и женщина с блокнотом. Они молча, с каменными лицами, осмотрели двор, заглянули в сарай к козам, прошли мимо грядок. Их взгляд скользил по огромному, ухоженному огороду, зазеленевшему вопреки всему, по стёртым до красноты рукам Веры и Марины, по их усталым, но твердым лицам. Увидели играющих детей, старика Ивана на скамейке, Галину, чинящую сетку для цыплят. Мужской силы в расцвете лет они не увидели — только Анатолия, который был немногим моложе Ивана, и подростка Максима.
Именно на Максима упал пристальный взгляд майора. Парень стоял, выпрямившись, сжимая ручку лопаты, и в его глазах горел не страх, а жадный, неуемный интерес к этим людям в форме, к их машинам, к миру за пределами села.
— Ты кто? — спросил майор.
—Максим.— отчеканил парень.
Вечером того же дня, когда «уазики» еще не уехали, Максим объявил свое решение за ужином. Голос его дрожал, но был непоколебим:
—Я поеду с ними. На восстановление. Они берут.
Тишина в столовой стала гулкой. Первой вскрикнула Оля, его тетя:
—Максим, ты с ума сошел! Ты совсем юн! Что ты там будешь делать? Камни таскать? Там же… мы не знаем, что там!
—Они обещали обучение, — упрямо сказал парень, глядя в тарелку. — На тракториста, может. Или на связиста. А здесь… здесь я навсегда батраком останусь.
Вера встала, подошла к нему, положила руки на его острые плечи:
—Максим, мы без твоей силы не справимся. Посмотри — огород, скотина, дрова… Дед с Иваном уже не могут, отец один… Ты наша опора.
—Я и буду опорой! — вырвалось у него, и он поднял на нее взгляд, полный отчаянной решимости. — Но не здесь! Здесь мы в прошлом застряли! Я хочу… хочу знать, как мир теперь устроен. Хочу не лапти плести, а мотор чинить!
Он плакал, стиснув зубы, но стоял на своем. Анатолий сидел молча, его лицо было печальным и понимающим. Он видел в внуке себя молодого, рвущегося к знаниям, к большому миру. Только мир тот сгорел, а новый был жесток и неясен.
Вечером «уазики» уезжали. Максим стоял у одного из них с узелком, в котором было все его имущество: две пары носков, запасная рубаха, кусок сыра в тряпице. Вера и Оля плакали, обняв его, не в силах отпустить. Галина молча перекрестила его. Анатолий крепко пожал руку:
—Береги себя. Пиши, если будет чем.
Максим кивнул, не в силах говорить, резко развернулся и влез в машину. Дверь захлопнулась. «Уазики» тронулись, подняв облако пыли, и скрылись за поворотом.
Они стояли посреди двора, и пустота, оставленная уехавшим мальчиком, была почти физической. Их маленький, отлаженный мир дал первую трещину. Система, восстанавливающаяся где-то там, в городах-крепостях, протянула щупальце и забрала у них будущее — в лице единственного почти взрослого мужчины. Теперь им предстояло справляться со всем этим — с огородом, скотиной, зимой, страхами — без его молодой, крепкой спины. И впервые за долгое время они почувствовали себя не семьей, а гарнизоном крепости, из которой только что увели лучшего бойца. А враги — будь то голод, холод или сама эта новая власть — были уже на подступах.