Тридцать тысяч — это, знаете ли, не сумма. Это так, медицинский факт. Для одного — месячная зарплата медсестры, для другого — стоимость хорошего велосипеда, для меня — цена курса массажа простаты и бессонной ночи, полной сомнений.
А для неё — наверное, месячная аренда комнаты в обшарпанной хрущёвке, которую она делит с какой-то Ленкой или Светкой.
Я сидел на кухне, смотрел на пустую керамическую чашку с идиотскими ромашками и думал. Не о деньгах. Деньги — они и есть деньги. Наличка. Пылится, лежит, пахнет старостью и недоверием к банкам. Нет, я думал о логистике. О безупречной, выверенной до миллиметра логистике этого маленького предприятия под названием «Студентка 4-го курса».
Она пришла ко мне после дежурства. Умненькая, глаза горят. «Всё так интересно!» — говорила она, а сама впитывала обстановку моей одинокой берлоги как губка. Видела чашку? Наверняка. Стояла на полке, мимоходом. Крышечка притёртая. А в ней — неприкосновенный запас на чёрный день, который, по её расчётам, у человека за пятьдесят обязательно должен быть.
Совокуплялись мы по взаимному, что ли, согласию. Я — потому что давно не чувствовал под рукой кожу, которая не обвисает и не пахнет дешёвым антисептиком и усталостью. Она — потому что… А вот это самый интересный вопрос. Потому что старый дурак ещё и наивный? Потому что у неё был план «Б», даже если налички не оказалось бы? Просто так, на спор? Или, как написала бы моя бывшая в протоколе, «из корыстных побуждений, заранее спланированно»?
Она уехала днём. Бодрая, улыбчивая. Оставила мне по памяти полный комплект эндорфинов и лёгкую пустоту под рёбрами. И три недели я таскал в себе эту приятную тяжесть, как рубец после хорошей, вовремя сделанной операции.
А потом понадобилось дать знакомому в долг — без расписки, естественно. И чашка оказалась пуста. Чисто выметено. Даже пылинки внутри не было.
Первой мыслью был звонок бывшей. «Люба! — сказал бы я. — У меня тут ЧП. Обворовали. Доказательств нет, подозреваемая — практикантка, с которой у меня была внерабочая связь. Возбуди дело?» Представил её каменное лицо, одну поднятую бровь и тихий, ледяной вопрос: «И долго ты, Петрович, собирался делать из себя посмешище?» Не стал звонить.
Сумма не критичная. Это я себе повторял как мантру. Не триста, не миллион. Тридцать. За эти деньги в нашем городе можно купить услуги профессиональной дамы с чемоданчиком фетишей, но это будет поточная, механическая работа. А тут было… участие. Искренний, животный интерес. Или его великолепная имитация.
И вот я сижу и думаю о логистике. О том, что у неё, должно быть, есть чёткий бизнес-план. Ставка — на мужчин за пятьдесят, одиноких, с репутацией, которую легко испортить, и с твёрдой уверенностью, что наличка в доме — это святое. Расчёт суммы — достаточно крупной, чтобы было обидно, но недостаточно огромной, чтобы рисковать карьерой ради принципа. Идеальный предел — тридцать тысяч. Может, сорок. Сто — уже опасно, могут и пойти на конфликт.
А потом я представил её не одну. Это была наивность — думать, что такой талант работает в одиночку. Деньги ведь надо тратить. И не на учебники по анатомии.
Я представил его. Хулигана. Не метафорического, а самого что ни на есть настоящего. Парня лет двадцати пяти, с пустым взглядом и тяжёлыми костяшками на кулаках. Он живёт где-то на окраине, в полуподвале. От него пахнет дешёвым табаком, перегаром вчерашним и злобой на весь мир, который ему ничего не дал. Он не говорит много. Он ждёт. Она приезжает к нему, вся пахнущая чужими духами и дорогим (для него) вином. Вытряхивает из сумки пачку хрустящих купюр. Он молча берёт, пересчитывает толстыми пальцами. Бросает на стол. Смотрит на неё. Она улыбается усталой, победной улыбкой. Он не улыбается. Ему всё равно, откуда деньги. Ему важно, что они есть. Их хватит на неделю. На две. Потом она снова пойдёт на «охоту». А он будет ждать. Пить. Смотреть в потолок. Бить её или не бить — зависит от количества денег и градуса в крови.
И этот образ — он, против всех ожиданий, не вызывал гнева. Вызывал странную, кислую жалость. Не к ней. К себе. Потому что я — часть этой убогой пищевой цепочки. Я — тот, кто платит. Не за секс. За иллюзию. За кратковременный всплеск жизни в этом вымороженном, пахнущем формалином мире.
Мои тридцать тысяч теперь там, в этом полуподвале. Они превратятся в бутылки, в грамм какого-то дерьма, в новую пошлую кофту для неё. А у меня осталась чашка с ромашками и медицинский факт: организм старше пятидесть требует регулярной, но дозированной встряски. Ценой до сорока тысяч, не дороже. Иначе возможны осложнения на репутацию.
Я открыл холодильник, достал пиво. Вспомнил комментарий того приятеля: «Поимел молодую и хорошо. Даже завидую».
Он прав. Завидовать, пожалуй, можно. А я подумал, что готов отдать ещё тридцать. Только чтобы снова на секунду почувствовать себя не доктором, не вечно усталым куском мяса, а просто дураком, которого ограбили. Но очень по-доброму. С полной отдачей.
Это и есть цена иллюзии. Ровно тридцать тысяч. И ни копейкой больше.