Глава 1: Звонок из прошлого и тень Аллеи смерти
В мой офис редко звонили люди, чьи имена я знал из газет. Поэтому, когда секретарша (она же — кошка Мурка, спавшая на факсе) прошипела, что меня настойчиво просит к телефону некая «Ронни», я не придал значения. Оказалось — Ронетт. Вернее, Ронни. Та самая. Голос, обволакивавший миллионы в 60-х, теперь был сух и резок, как треснувший колокольчик.
«Мистер Марков? Мне нужен человек со стороны. Не полиция, не пресса. Тот, кто умеет слушать тишину. И… спотыкаться о правду. Мне о вас рассказали».
«Люди обычно рассказывают о моих долгах или о том, как я сношу им мебель, — пробормотал я, пытаясь найти менее засаленную рубашку в груде бумаг. — Но слушаю я, действительно, неплохо. Что случилось?»
Она хотела, чтобы я поговорил с одним человеком. С ее бывшим мужем. Гением. Монстром. Заключенным. Филипом «Фил» Харви. Легендой звукозаписи, сидящей в тюрьме за убийство актрисы Брианны К. (все имена она просила изменить, будто боялась, что они порежут губы). Дело было громким, его признали виновным, он умер в камере от пневмонии пару лет назад. Казалось бы, точка.
«Но точка не поставлена, мистер Марков, — сказала она. — Он умер, но его тень… она все еще там. В том доме. В его архивах. И я хочу знать наверняка. Не для суда. Для себя. Он говорил, что сохранит меня навечно. В своем особом виде. Я боялась этого при жизни. Боюсь и теперь».
Она не верила официальной версии до конца. Она чувствовала, что в той ночи, когда погибла Брианна, играла какая-то другая, более страшная мелодия. И она хотела, чтобы я ее услышал. Моя роль была неясна даже мне самому: то ли археолог, раскапывающий прошлое, то ли экзорцист для призрака, который уже мертв.
«Плачу плохо, — предупредил я. — И гарантий не даю. Но если там есть нота, которая фальшивит… я, пожалуй, наступлю на нее».
Глава 2: Замок Пирамиды и демон в халате
Особняк «Пирамида» в пригороде, где произошло убийство, теперь был похож на оперный театр после апокалипсиса. Заброшенный, с выбитыми окнами, он все еще хранил следы маниакального величия: позолоту, черный мрамор, странные статуи. Меня пустила туда риелтор, мечтавшая поскорее избавиться от «проклятого актива». Войдя внутрь, я понял, почему покупателей не было.
Здесь пахло не пылью, а страхом. Застывшим, въевшимся в стены. Согласно протоколам, тело Брианны нашли в белом кресле в прихожей. Пуля — из револьвера 38-го калибра, принадлежавшего Харви. Его версия: она «поцеловала ствол» в приступе депрессии. Следствие считало иначе: ссора, ярость, выстрел в лицо почти в упор.
Я бродил по залам, чувствуя себя неуместно, как слон в музее хрусталя. Мое внимание привлекла не гостиная, а маленькая, запертая дверь в конце коридора. Риелтор сказала, что это его «святая святых» — комната для прослушивания. Замок поддался после пятого пинка (еще один талант). Внутри царил идеальный порядок, контрастирующий с общим упадком. Сотни катушек, нот, золотые диски. И на центральном пульте, под стеклянным колпаком, как реликвия, лежала… шелковая пижама. Алая, женская, с монограммой «R». Ронни.
«Сохранить навечно в своем виде». Ее слова эхом отозвались в тишине. Это была не комната. Это был мавзолей его мании.
И тут я, разумеется, зацепился ногой за ковер и рухнул на пол, задев плечом низкую полку. С нее посыпались коробки с магнитными лентами. Одна, без опознавательных знаков, упала и раскрылась. Внутри лежала не катушка, а смятая фотография. Молодая Ронни у бассейна, смеющаяся. А на обороте, дрожащим, но ясным почерком: «МОЯ. ИЛИ НИЧЬЯ. Ф.»
Первая улика. Не против него, а для него. Подтверждение его внутреннего демона.
Глава 3: Звуковая ловушка и призрак в эфире
Я нашел старого звукоинженера, Дэнни, который работал с Харви в последние годы. Мы встретились в закусочной, и он, выпив три стопки, разговорился.
«Фил? Он был гением с пистолетом в кармане. Буквально. Носил его всегда. Говорил, что «дьяволы снаружи хотят его музыки». А девушка, Брианна… она была не в его вкусе. Слишком… живая. Слишком независимая. Он таких боялся и ненавидел».
«А что насчет ночи убийства? Были слуги, охрана?»
«Никого. Он всех выгнал. Говорил, будет работать. Но он не работал. Он пил. И, как обычно, мучил свои старые записи. У него была мания — записывать всё. Каждую беседу, каждый крик. Говорил, что «звук — это душа, пойманная в ловушку».
Запись. Ключ. Полиция изъяла многое, но что, если что-то осталось? Вернувшись в особняк с разрешения риелтора (и парой бутылок хорошего виски для страховки), я облазил каждую щель. И моя «удача» снова сработала: я упал с табуретки в кладовке, где хранились старые радиодетали, и снес плечом фальшивую стенку из гипсокартона.
За ней был сейф. Небольшой, кодовый. Код? Я попробовал дату рождения Ронни. Не подошел. Дату их свадьбы. Не подошел. В отчаянии я набрал цифры, соответствующие первым буквам ее сценического имени. Щелчок.
Внутри лежал диктофон с одной кассетой. На ней было написано: «Ночь. Дьявол у двери.»
Я вставил ее в старый плеер, найденный тут же. Сначала — гул, шаги, приглушенные голоса. Его, скрипучий, полный презрения: «Ты думаешь, ты особенная? Ты — очередная декорация. Я создаю вечность, а ты — миг». Ее голос, испуганный, но дерзкий: «Отпусти меня, Фил. Я ухожу». Поток невнятных угроз. Звук борьбы. И затем… не выстрел. А щелчок. Просто щелчок затвора. Пауза в несколько секунд. И потом — оглушительный, ужасающий выстрел.
Щелчок. Не спусковой крючок. Сначала щелчок. Как будто что-то… взводили.
Глава 4: Механика зла и последняя нота
Это меняло всё. Почему щелчок до выстрела? Я пошел к баллистическому эксперту на пенсии, старому приятелю, которому был должен за спасение моего фотоаппарата от озверевшего голубя.
«Щелчок, а потом выстрел? — эксперт, Борис, почесал затылок. — В револьвере, который был уликой, курок можно было взвести вручную для более точного выстрела. Но это громко. На пленке это был бы один звук: щелчок-выстрел почти вместе. Если между ними пауза…»
«Значит?»
«Значит, возможно, первый щелчок — это не взведение курка. Это, например… включение диктофона. Он записывал. Осознанно. А потом выстрелил».
Жуткая мысль обрела форму. Харви не просто убил в ярости. Он документировал. Ловил «душу» в момент перехода в небытие. Как он ловил звук голоса в студии. Это было не бытовое убийство. Это было сатанинское таинство звукозаписывающего продюсера. Он хотел сохранить этот последний крик, этот звук жизни, обрывающейся на полуслове. Как он хотел сохранить Ронни в стеклянном гробу (слух о котором, как я выяснил, был правдой — тот действительно заказал его, но так и не использовал).
Я связался с Ронни. Сыграл ей запись без финального выстрела. Она молчала так долго, что я подумал, связь прервалась.
«Это он, — наконец прошептала она. — Это его самый страшный трек. Он всегда говорил, что величайший хит — это тишина после последней ноты. Тишина, которую он может контролировать».
Глава 5: Истина, которая не оправдывает
Я написал отчет для Ронни. Не для полиции. Дело закрыто, виновный умер. Но я изложил свою теорию: Брианна К. стала не жертвой бытовой ссоры, а жертвой арт-проекта безумного гения. Он не просто стрелял в нее. Он дирижировал ее смертью. Включал запись, провоцировал, чтобы получить нужный звук — страх, гнев, мольбу, — а затем ставил финальный аккорд. Он не пытался скрыть убийство как самоубийство — эта версия была слишком нелепа даже для него. Он пытался объяснить его миру как акт высшего, трагического искусства, в котором он был и режиссером, и композитором.
Ронни выслушала и сказала: «Спасибо. Теперь я знаю. Он не просто хотел меня убить. Он хотел сделать из меня свою лучшую, вечную запись. Брианна стала ею вместо меня. В этом есть ужасная… справедливость».
Я вышел из ее дома, чувствуя тяжесть, которую не смыть кофе. Обычно я раскрываю дела, чтобы найти виновного. Здесь виновный был известен. Я же раскрыл мотив. И он оказался страшнее любой мести или алчности. Это была маниакальная, всепоглощающая жажда тотального контроля над прекрасным — чтобы заморозить его, законсервировать, остановить. И если нельзя остановить жизнь, можно остановить смерть, став ее режиссером.
Эпилог: Пыльная катушка и вечная тишина
Я оставил ту кассету в сейфе, замуровав нишу обратно. Некому ее слушать. А ту фотографию Ронни я вернул ей по почте, без комментариев.
Теперь, проходя мимо шикарных студий или слушая старые хиты 60-х, я иногда слышу не музыку, а тот самый щелчок перед выстрелом. Напоминание о том, что самые страшные монстры не воют в темноте. Они сочиняют симфонии. И их дьяволы воюют не с ними, а за них, подпевая в микрофон, пока играет вечность. А такие, как я, могут лишь споткнуться о следы этой войны и, потирая ушиб, попытаться разобрать слова. Чаще всего — без ритма и без смысла. Но иногда, очень редко, складывающиеся в жуткую, правдивую мелодию.
