После того разговора мужчины пошли к озеру вчетвером. Без громких тем. Просто прогулка.
И вдруг становится ясно: ровесники действительно лучше понимают друг друга. Им не нужно доказывать, что они ещё молоды. Им важнее, чтобы рядом было надёжно.
Сергей Петрович, впрочем, с этим категорически не согласился. Сидя на берегу, он мысленно вычеркнул из компании всех троих.
«Ну какие они ровесники? – думал он, с тоской глядя на затылок приятеля, напоминающий выжженную степь. – У них в глазах – покой. А у меня – огонь. Им бы чайку попить, а мне – взять реванш у времени».
Ибо в шестьдесят два Сергей
Петрович открыл в себе новый талант – быть молодым. Вернее, возродил старый талант двадцатилетнего дурака.
Он купил узкие джинсы (живот, правда, лег на них, как тесто на край миски), начал слушать современную музыку (с отчаяньем обнаружив, что «Рамштайн» – это уже классика для сорокалетних), и твёрдо решил найти Подругу.
Не жену. Жена, ровесница, осталась в прошлой жизни, где главными ценностями был а дача и поездка в Геленджик два раза в год.
. Нет. Ему требовалась именно Подружка. Лет сорока. Чтобы пахло не пирогами, а какой-нибудь кисло-сладой парфюмерией.
Он ещё мог и у него были фантазии
Чтобы она слушала его истории о том, как он «в девяностые вертел бизнес», с восхищённым блеском в глазах, а не с усталым вздохом, потому что сама через это прошла.
Чтобы её восхищали его «молодой задор» и «неиссякаемая энергия». Энергия, которой хватало ровно до десяти вечера, после чего включался режим «внезапно уснул перед телевизором».
Артур Шопенгауэр сказал: «Без женщины наша жизнь была бы в начале – беззащитна, в середине – без удовольствия, в конце – без утешения».
Сергей Петрович, прочтя это в интернете, кивнул с суровой решимостью.
«В точку! – подумал он. – У меня как раз середина. Прямо середина. Ну, может, чуть ближе к концу, но это детали». Он вычеркнул из цитаты «беззащитна» и «без утешения». Осталось чистое, концентрированное «удовольствие». В его понимании это означало, что сорокалетняя
Подружка будет смотреть на него как на мудрого, состоявшегося, но такого бодрого мужчину, а не как на пенсионера, который забыл, куда положил пульт от телевизора.
И в этом Шопенгауэр был пугающе точен. Пугал сам себя Сергей Петрович. Потому что старость – испытание. Путь к ней – тоже.
Болезни, потери, усталость от жизни. В одиночку это пережить можно. Но цена будет выше. Гораздо выше. Сергей Петрович же считал, что нашёл гениальный способ сбежать от этой цены.
Он махнул рукой на «тесёлочку» в колене и на повышенное давление. «Это не старение, – убеждал он себя, разглядывая в зеркале седые виски, которые он думал покрасить. – Это благородство. А благородство нынче в цене».
Первое свидание с Ириной (сорок два, менеджер среднего звена, два тинейджера-сына) стало для него откровением.
Она говорила о карьерном росте, он – о скорой пенсии (ой, то есть о «новых перспективах хобби-бизнеса»). Она жаловалась на непослушных подростков, он пытался шутить про «наше бурное прошлое» (имея в виду дефолт 98-го).
Она хотела в модный винный бар, он подсознательно тянул в тихую столовую с советским интерьером, где можно поесть дёшево и сытно.
В её глазах он ловил не восхищённый блеск, а вежливую, растерянную скуку. Им обоим было мучительно неловко. Ему – потому что приходилось изображать «энергию». Ей – потому что приходилось делать вид, что она верит в эту энергию.
Ровесница – это не про «последний шанс». Это про человеческое достоинство в конце пути. Про тёплый чай, вовремя замеченный инсульт и ощущение, что ты всё ещё кому-то важен. Сергей Петрович, стоя под душем после неудачного свидания, с горечью думал, что «достоинство» – это когда тебе не надо через силу втягивать живот.
А «последний шанс» пахнет не любовью, а отчаянным потом и дорогим, но неуместным одеколоном.
Он вернулся к озеру один. Сидел на той же скамейке. Смотрел на воду. И вдруг, с пугающей ясностью, представил не сорокалетнюю ухмылку Ирины, а спокойное, знакомое лицо своей бывшей жены.
С которой они могли молчать, не испытывая неловкости. Которая не восхищалась бы его «молодостью», но вовремя заметила бы, что он покраснел и слова путает. Которая принесла бы тот самый презираемый тёплый чай.
Суть, как гром с ясного неба, ударила его прямо в солнечное сплетение, чуть отдавившее узкие джинсы.
Ищи не возраст, а с кем тебе хорошо и надёжно. А «хорошо и надёжно» – это когда можно снять джинсы, надеть растёпанные треники, вздохнуть полной грудью и не бояться, что тебя разлюбят за твою подлинную, шестидесятидвухлетнюю, уставшую суть.
Он достал телефон. Позвонил не Ирине. Позвонил тому самому приятелю с выжженной степью на затылке.
– Алё, – хрипло сказал он. – Встречаемся у меня с пенным? У меня… у меня коленка прихватила. Поболтаем.
И в тишине, на другом конце провода, услышал облегчённое, понимающее: «Давно пора, старина. Жду».