— А куда делись мои котлеты?
Ольга стояла у холодильника, как следователь у улики. На нижней полке зияла пустота. Вчера здесь стояли две миски с накрытыми плёнкой котлетами. Сегодня — ничего, только пятно от кетчупа.
— Ты уверена, что ставила? — Юрий выглянул из комнаты, зевая. — Может, просто показалось?
— Конечно, показалось! — огрызнулась она. — Я вчера два часа их жарила, по твоему рецепту — «чтобы, как мама делает». И вот — нету.
Из комнаты донёсся звук телевизора — шел сериал, где героиня рыдала из-за предательства. Ольга скривилась. Символично.
— Может, мама заходила? — Юрий потянул плечами, и в этот момент в прихожей послышался знакомый скрип половиц.
— Вот и спросим, — процедила Ольга.
Вошла Валентина Петровна — маленькая, в пуховике, на щеках румянец. С сумкой, будто только с рынка. Свалив пакеты на табурет, тяжело вздохнула:
— Всё подорожало! Яйца уже больше ста!
Ольга холодно посмотрела:
— А мои котлеты тоже подорожали? Или всё-таки исчезли без инфляции?
Валентина моргнула.
— Какие котлеты?
— Те, что я вчера готовила. На противне. Две миски.
— А-а… Я думала, ты уже не будешь. А Юрочке вечером поесть нечего.
— Ну да, мам, — вставил Юрий, торопливо. — Мне поздно приехать пришлось, а тут…
— Юра, не надо, — перебила Ольга. — Пусть мама объяснит.
— Что объяснять, дочка, — Валентина виновато улыбнулась. — Я взяла немного. Три штучки всего.
— Три? А миски две!
В кухне повисла пауза. Только тикали часы. Ольга почувствовала, как от безысходности слабееет в груди — будто кто-то выкручивает воздух.
— Мам, — начал Юрий с растерянным видом, — ну ты бы хотя бы сказала.
— Ой, скажешь тебе — ты сразу к Ольге, а она вспыхнет. Зачем разжигать?
— Я вспыхну? — Ольга почти рассмеялась. — То есть я виновата, что еда уходит из дома?
— Ну не из дома же, — сложив руки, произнесла Валентина. — Мы же семья.
С этого всё и началось — с котлет. Мелочь, казалось бы. Но из таких мелочей потом строятся стены, холодные, как у подъезда зимой.
В тот вечер они не ужинали вместе. Юрий ел молча, не встречаясь глазами. Валентина, будто ничего не случилось, принесла банку с солёными помидорами:
— Возьми, сынок, хорошие, прежние, с чесночком, люблю такие.
— Мам, — тихо сказал он, — не сейчас.
— Вот ещё! Обиделась на котлеты, будто мясной завод закрываю.
Ольга в эту секунду подумала: *а ведь от усталости до безразличия — один шаг*.
Через неделю напряжение стало как плотный дым.
Вещи перестали быть на своих местах. Пропадала колбаса, шоколад, как будто сама испарялась. Юрий всё реже приходил домой вовремя. Валентина — всё чаще “забегала на минутку”.
В один из дней Ольга застала её у шкафа. Та рылась в верхней полке, где лежала коробка с документами.
— Мам, вы что ищете?
Валентина дернулась. На лице мелькнуло что-то — не страх, нет, усталость.
— Я думала, у вас старые платёжки. Мне для субсидии пример надо.
— Попросили бы у меня.
— Так ты вечно занята.
— Я? Да у меня даже сериалы не идут, всё на бегу.
Но Валентина уже вышла — обиженная, с тем своим выражением “всё вы против стариков”.
Юрий, конечно, вечером сказал:
— Ну зачем ты на неё накинулась? Ей трудно одной.
— Мне, значит, легко? Я вкалываю как проклятая, ещё и кормлю всех!
— Она же мать.
— А я кто тебе?
После этих слов стало тихо. Настолько тихо, что даже холодильник казался громким.
Постепенно разговоры свелись к “купи хлеб” и “не забудь мусор”. Юрий всё чаще ночевал у матери. “Помогаю — у неё давление”, — говорил он.
— Конечно, помогаешь, — бормотала Ольга. — А кто мне давление меряет, когда я прихожу домой и вижу пустой холодильник?
Подруги ей говорили:
— Ты мягкая, Ленька бы уже грохнула кулаком!
— А мне зачем кулаком? — устало отвечала. — Я хочу, чтобы меня просто понимали.
Но понимания не было.
И однажды утром, когда она обнаружила, что из морозилки исчезли не только котлеты, но и целая курица, терпение кончилось.
— Всё. — сказала она вслух, будто ставила точку в грамматике жизни. — Пусть живут, как хотят.
Она собрала сумку. Не громко, без криков. Просто открыла шкаф и вытащила пару вещей.
Юрий попытался что-то сказать, но слова застряли.
— Куда ты?
— К себе. К той, кто не крадёт, — ответила она и прикрыла дверь.
На улице моросил дождь. Асфальт блестел синими пятнами света, и от холода казалось, что внутри всё тоже мокнет.
Она шла, не имея плана. Просто бежала от этой бесконечной роли виноватой.
Прошло несколько дней.
Однажды вечером подруга Мариночка сказала, наливая чай:
— Слышала, Валентина в больнице. Давление, говорят.
— Да? — Ольга вздрогнула. — А Юра?
— Там, с ней.
После этого ночами ей снился скрип тех самых половиц — будто кто-то шёл за ней.
Через неделю она не выдержала. Сказала себе — просто зайду, возьму свои документы. Без сцены. Без разговоров.
На лестнице было тихо, пахло сыростью. Замок заело, как назло. Ольга вспомнила, как сама его смазывала прошлой зимой — “чтобы дверь мягко ходила”.
Дверь распахнулась неожиданно. Квартира встретила полумраком, запахом валерьянки и борща.
Она прошла на кухню.
Холодильник — старый “Бирюса”, с пожелтевшей ручкой. Ольга потянула дверцу.
На верхней полке стояли контейнеры. Всё аккуратно уложено, как в магазине: пюре, котлеты, варёное мясо, даже куски пирога. Все подписаны.
“Юрочке — на среду. Только не забудь разморозить заранее.”
“Зразы с луком — любимые. Положить в микроволновку на минуту.”
“Котлеты — те самые.”
Бумажки — старые, немного дрожащие буквы, написанные синей ручкой. И на каждой — крохотное сердечко.
Мир у Ольги поплыл.
Она стояла с пакетом в руках, и вдруг стало ясно: не преступление это было, а забота. Последняя.
Читать 2 часть>>>