Всем привет! Новогодняя ночь. Миллионы семей замерли у экранов в ожидании чуда. И чудо случилось, но оно было страшным леденящим душу.
На сцене в ослепительном свете софитов появился он, Валерий Леонтьев, вечно молодой, дерзкий, в сияющем костюме. Он пел, он двигался, он зажигал, как и тридцать лет назад. Но что-то было не так, что-то неуловимо, жуткое сквозило в его безупречных движениях.
Лицо гладкое, без единой морщинки, словно фарфоровая маска. Глаза... В них не было жизни, это был он, и одновременно не он. Призрак.
Страна разделилась на два лагеря, одни ахнули от восхищения. Как он сохранился? Волшебник? Другие почувствовали холод, пробежавший по спине. Это была зловещая долина, цифровой аватар, голограмма, сотканная из нейросетей.
На сцене пел и танцевал Призрак, компьютерный код, наложенный на тело безликого дублера, а настоящий Валерий Леонтьев в это самое время находился за десять тысяч километров, в своем доме в Майами, запертый в тишине и, возможно, даже не подозревающий о своем жутком воскрешении. Это было не возвращение, это была эпитафия, финальный самый страшный аккорд в трагедии человека, который всю жизнь бежал от времени, а в итоге превратился в вечно молодую, но бездушную цифровую куклу. Чтобы понять, как человек-праздник дошел до жизни такой, нужно вернуться в самое начало, в место, где не было ни света софитов, ни блеска страз, только бескрайнее белое безмолвие, забудьте о столичной богемии и сверкающих сценах.
Его история началась там, где кончается цивилизация — в крошечном, затерянном в снегах селе Усть-Уса в республике Коми. Это не просто точка на карте, это целая вселенная, живущая по своим жестоким первобытным законам, его родители — ветеринары, кочевники, следовавшие за стадами оленей. Его детство — это неуютный двор с качелями, это тундра, бесконечная, слепящая белизной, пронизанная ледяным ветром, который, кажется, проникает до самых костей.
Воспоминания об этом времени — острые, холодные осколки льда. Он сам называл это «белым безмолвием», мир, где снег сливается с небом, а единственные звуки — это вой ветра и гортанные крики оленеводов. Игры здесь были под стать этому краю, жестокие и опасные на грани жизни и смерти.
Одной из главных забав было метание хорея, длинной отполированной палки для погоны оленей. Нужно было запустить ее с такой силой, чтобы она, пронзив плотный снежный наст, выскочила как можно дальше. Это была не просто игра, это была метафора всей его будущей жизни.
Сила, точность и вечное соревнование. Соревнование со стихией, с другими, с самим собой. Но иногда стихия наносила ответный удар.
До сих пор, закрывая глаза, он видел не свет прожекторов, а пузыри воздуха, поднимающиеся у него изо рта к поверхности ледяной воды. В пять лет он едва не утонул в реке. Первое столкновение со смертью, которое он запомнил навсегда.
Однако был магнит посильнее и пострашнее, место, которое все вокруг с содроганием называли «долиной мертвецов». Загадочный поселок в семьдесят километрах от Воркуты, ощетинившийся вышками двух шахт и окруженной десятками лагерей и тюрем. Теперь этого места нет на картах, но тогда воздух там был пропитан болью, страхом и отчаянием.
И именно туда, в это средоточие ужаса, тянуло мальчишек, как мотыльков, на огонь. Они забирались на чердак заброшенного здания, вылезали на обледенелую крышу и, скукожившись от холода, сидели на самом краю. Долго, мучительно долго.
В морозном воздухе висел немой вопрос — кто первый? Наконец кто-то срывался, и за ним, как горох, сыпались остальные, скользя по ледяному скату вниз, в спасительный сугроб. Дикая, отчаянная потеха на границе двух миров, мира живых и мира тех, кто остался в этой долине навсегда. Этот мальчик, впитавший в себя безмолвие тундры и эхо долины мертвецов, уже тогда был не таким, как все.
В нем зрел дикий, необузданный дух, но самая страшная тайна, возможно, скрывалась не снаружи, а внутри его собственной семьи. Этот шепот преследовал его всю жизнь, как тень, от которой невозможно убежать. Газетные утки, домыслы, пересуды за спиной говорили, будто его настоящей матерью была не Екатерина Ивановна, а его старшая сестра Майя, леденящая кровь история.
Якобы Майя забеременела, будучи совсем юной, почти девочкой. И чтобы спасти честь дочери от несмываемого в те времена позора, ее мать пошла на отчаянный, чудовищный шаг. Она объявила новорожденного внука своим собственным сыном.
Так маленький Валера стал братом своей настоящей матери и сыном своей бабушки, клубок лжи и боли, который невозможно было распутать. Сам артист в эту версию никогда до конца не верил, да и как он мог? Не было ни одного документа, ни одного прямого доказательства. Единственной мамой, которую он помнил, была мама Катя.
Он прожил с ней всю жизнь и проводил ее в последний путь, когда ей было уже за девяносто. Но червь сомнения был посеян. Даже став звездой всесоюзного масштаба, он не мог с абсолютной уверенностью опровергнуть этот слух.
Тайна его рождения так и осталась тайной. Еще один мрачный штрих к его и без того загадочному образу. Итак, что мы имеем в самом начале? Мальчик, рожденный в глуши, закаленный ледяным ветром и смертельно опасными играми на руинах ГУЛАГа.
Ребенок, чье появление на свет было окутано тяжелой семейной драмой. В нем уже тогда зрел артист. Но этот крик северного ветра еще должен был превратиться в песню.
И путь к этому был вымощен не лепестками роз, а осколками кирпичей и густым, липким, унизительным солидолом. Это дикая первобытная энергия, рожденная в ледяной пустыне. Не могла оставаться запертой вечно.
Она искала выход, пробиваясь наружу, как трава сквозь асфальт. Уже в школе стало ясно. Этот мальчик не такой, как все.
Он обладал поразительным даром перевоплощения. Сегодня один, завтра — совершенно другой. Он устраивал для одноклассников целые концерты, а однажды к всеобщему изумлению нарядился в цыганку, добившись поразительного сходства.
В его руках оживали карандаши. Он фанатично рисовал, в его голове роились целые миры. Он даже писал фантастические рассказы для школьной стенгазеты.
В нем кипел творческий котел. Но суровая реальность уже готовила для него свой, совершенно иной сценарий. Родители, люди земные и практичные видели его будущее не в свете софитов, а в тусклом свете чертежной лампы.
Инженер — вот кем он должен был стать, и это был не совет, это был приговор. И он подчинился, или сделал вид, что подчинился, а после школы он оставил за спиной снега и ветра своей юности и отправился в Ленинград поступать в институт. Но что-то внутри него кричало, сопротивлялось, бунтовало, это была чужая жизнь, чужой путь.
Будущая звезда даже не дошел до экзаменов, он просто развернулся и ушел, прямо в никуда. И тогда началась самая темная, самая унизительная глава его жизни. Началось падение на самое дно.
Чтобы выжить, он брался за любую работу. И каждая из них была как пощечина его артистической душе. Мечты о сцене сменились скрипом рельсов на кирпичном заводе.
Целыми днями он толкал тяжелую неподъемную вагонетку с сырым кирпичом, монотонный, изматывающий, убивающий всякую надежду труд. Но худшее было впереди. Следующей остановкой на этом пути вниз стала льнопредильная фабрика.
Два года. Два долгих, бесконечных года он провел в должности тесемщика-смазщика. На практике это означало одно — он целыми днями валялся под огромными, грохочущими машинами, утопая в липком вонючем солидоле.
Сегодня невозможно представить этого гламурного, сияющего артиста, покрытого с ног до головы слоем густой черной смазки. Он буквально обрастал этим солидолом, как второй кожей. Казалось, этот едкий запах пропитал его насквозь, въелся в саму душу.
Позже он признавался, что не мог отмыться от этого ощущения несколько лет. Даже когда сцена уже стала его домом, он был почтальоном, разнорабочим на стройке, каждая новая профессия все глубже затягивала его в вязкую трясину быта, все дальше уносила от мечты. Он был на самом дне, и именно там, на этом дне, что-то щелкнуло.
На стройке, когда рабочий день заканчивался и уставшие строители расходились по домам, он находил только что оштукатуренное, еще гулкое помещение. И в этой импровизированной акустической камере, в полном звенящем одиночестве, он начинал петь. Он пел во весь голос, это был не просто вокал, это был крик, он высвобождал всю боль, всю тоску, все отчаяние, что накопились в нем за эти страшные годы.
Его голос, отражаясь от влажных стен, наполнял пустоту и становился единственным смыслом его существования. В эти моменты он понял с оглушительной ясностью — пение — это не профессия, это его сущность, и больше он не позволит никому и ничему отнять это у него. Решение было принято, он пойдет наперекор родителям, наперекор судьбе, наперекор всему миру, он будет пробиваться на эстраду, любой ценой.
Этот путь начался с робких шагов. В 1971 году он впервые вышел на сцену на региональном конкурсе в Воркуте. С песней «Карнавал» он занял второе место.
Не победа, но уже что-то. Искра надежды в непроглядной тьме, год спустя новый конкурс. В Сыктывкаре, под громким названием «Мы ищем таланты», и здесь — триумф, победа, его заметили.
Его талант, оточенный в пустых новостройках, наконец-то нашел своего первого слушателя. Этот успех открыл ему двери в мир профессиональной музыки, ансамблем мечтателей, затем — эхо. Он кочевал из одного коллектива в другой, набираясь опыта как голодный волк, вгрызаясь в каждую возможность.
Но все это было лишь прелюдией. Настоящее боевое крещение, его первая, самая важная победа была еще впереди, и она ждала его в месте, которое, казалось, было создано для испытания духа на прочность — крохотная деревушка Лойма. Мороз стоял лютый и запредельный, минус сорок.
Клуб, где должен был состояться его первый сольный концерт, располагался в здании старой, заброшенной церкви. Чтобы хоть как-то согреться, пришлось сначала раскапывать из-под снега дрова, сбивать с них лед, топить древние печи, но от долгого бездействия они начали нещадно дымить. Все здание наполнилось едким удушливым чадом, пришлось распахнуть двери и окна, вымораживая последние остатки тепла, и только потом топить заново.
В зале стоял жуткий, пробирающий до костей холод, но он вышел на сцену. И это уже был не просто певец, это был прообраз будущего Леонтьева, яркий, экзотический и потажный, перед ним сидело от силы сорок человек, съежившихся от холода. Но для него это был полный зал, он пел так, будто выступал на стадионе «Олимпийский», он отдал им всего себя без остатка.
И когда прозвучал последний аккорд, он понял, это была победа. Не над морозом, не над дымом, это была победа над самим собой, над своим прошлым, над солидолом и вагонетками. Он доказал себе, что его место здесь, на сцене, и никто больше не сможет его отсюда прогнать, он нашел свою силу, но теперь ему предстояло бросить вызов силе куда более могущественной, идеологической машине огромной страны.
Был ли готов Советский Союз к появлению артиста, который собирался в одиночку устроить на его сцене настоящую сексуальную революцию? Та победа в промерзшей деревенской церкви стала для него точкой невозврата, он доказал себе, что может, теперь оставалось доказать это целому миру. А точнее, одной шестой части суши, живущей за глухим железным занавесом. И в восьмидесятые он не просто шагнул на большую сцену, он ворвался на нее, как стихийное бедствие, как яркая, ослепительная комета в сером и предсказуемом небе советской эстрады.
Это был не просто новый певец, это был культурный шок, взрыв. В эпоху, когда мужчине на сцене полагалось стоять почти неподвижно, в строгом, застегнутом на все пуговицы костюме, он вытворял немыслимое, он двигался, он извивался, он жил в музыке всем своим телом, его тело становилось таким же инструментом, как и его голос, а его наряды — о, это была отдельная революция, личная война, объявленная серостью и унынию, он был первым, кто осмелился на такое, облегающие лосины, подчеркивающие каждый мускул, короткие топы, открывающие торс, блестящие, расшитые стразами пиджаки, которые, казалось, вобрали в себя весь свет мира. А потом появилась она, легендарная рыболовная сетка, наброшенная прямо на голое тело.
Для неподготовленного советского зрителя это было на грани приличия, на грани возможного, за гранью добра и зла. Одни смотрели с тайным восхищением, видя в нем глоток свободы, символ грядущих перемен, другие да и с возмущением и страхом, считая его вызывающим, порочным, опасным. Но равнодушным не оставался никто, он в одиночку совершил на сцене настоящую чувственную революцию, раздвинул рамки дозволенного и показал, что артист может быть не только голосом, но и ослепительным гипнотическим зрелищем, и за этим зрелищем стояли хиты, песни, которые знала и пела вся страна.
Они звучали из каждого окна, из каждого радиоприемника, из каждой кассетной деки. Легендарный дуэт с Лаймой Вайкуле «Вернисаж» в 1876 году стал абсолютным гимном эпохи, а затем последовали дельтаплан, уносивший в небо мечты целого поколения. Дерзкий и соблазнительный Казанова, таинственная Маргарита и солнечный, беззаботный Августин, он был везде.
Ни один голубой огонек, ни один праздничный концерт не обходился без его участия, он стал для миллионов не просто певцом, он стал символом праздника, символом самой жизни во всем ее буйстве и блеске. Но мало кто догадывался, что за этим фейерверком стоял титанический адский труд и невероятное звериное упрямство. Леонтьев не просто пел песни, он создавал шоу, шоу мирового уровня, которых до него на советской сцене просто не существовало.
Его концертная программа «По дороге в Голливуд в девяностые» стала настоящим откровением, фантастические спецэффекты, сложнейшая хореография, балет и, конечно, костюмы, десятки дорогих невероятных нарядов, которые сменялись с калейдоскопической скоростью. Но задолго до появления дорогих дизайнеров и художников по костюмам он был сам себе кутюрье. Первые самые смелые и эпатажные свои образы он придумал и сшил сам, ночью, втайне, потому что никто не брался воплощать в жизнь его безумные эскизы, его фантазии.
«Я не мог выходить на сцену в том, что мне предписывалось», — вспоминал он, — «в костюме и галстуке. Это была бы смерть». Творческое самоубийство.
И тогда он сам сел за швейную машинку, ковырялся с выкройками, нитками и лекалами. Пять лет. Пять долгих лет он был дизайнером, портным и моделью в одном лице.
Униженный солидолом, мальчик со стройки превратился в законодателя мод для целой страны, при этом он виртуозно вел двойную игру. Для официальных телесъемок, где каждый кадр проходил строжайшую цензуру, он выбирал образы более сдержанные, приглаженные, безопасные. Но на своих сольных концертах, вдали от бдительного ока телекамер, он отрывался по полной.
Там он мог быть кем угодно, скакать по сцене в образе индейца, появляться в одних набедренных повязках, превращая выступление в первобытный языческий ритуал. Он был хозяином своего мира. И в этом мире не было запретов.
К началу девяностых он стал одним из самых продаваемых артистов в СССР. Это принесло ему престижную международную награду World Music Awards. Казалось, вот он, пик.
Весь мир должен был лежать у его ног. И тут система, которую он так долго и успешно обходил, которую он так ловко обманывал, показала свои клыки. В 1987 году в высших кругах возникла, казалось бы, гениальная идея — отправить Валерия Леонтьева представлять Советский Союз на Евровидении.
Логичнейший шаг. Он был самым ярким, самым известным, самым современным артистом страны. Он был рожден для этой сцены.
Но в последний момент кто-то наверху нажал на стоп-кран. Идея была похоронена, задушена в зародыше. Почему? Ответ был прост и страшен в своей откровенности.
Чиновники просто испугались, смертельно испугались отправлять на мировую арену напомаженного мужичка, скачущего по сцене в лосинах и рыболовной сетке. Артист, ставший символом внутренней свободы для миллионов своих соотечественников, оказался слишком свободным, слишком непонятным, слишком опасным для официального имиджа страны серых пиджаков. Его эпатаж, который был залогом его оглушительной победы на родине, стал непреодолимой стеной на пути к мировому признанию.
Его же главное оружие обернулось против него. Он покорил союз. Но мир его так и не увидел, его заперли в золотой клетке.
Он был на вершине, ослепительный и, казалось, всемогущий. Но чем ярче горит звезда, тем быстрее она сжигает себя изнутри. И никто тогда не догадывался, какая страшная цена была заплачена за этот блеск, и какая темная бездонная пропасть уже разверзлась под ногами всенародного любимца, пока он улыбался в свете софитов.
Вечный праздник не мог продолжаться вечно. Наступили нулевые, и ветер перемен, который он сам когда-то принес на эстраду, теперь безжалостно дул ему в лицо. Появилось новое поколение — молодые, дерзкие, яркие.
Перьями, стразами и обнаженным торсом уже было никого не удивить. То, что когда-то было революцией, стало нормой, а затем и мейнстримом. Его бунт был присвоен и растиражирован.
Свет софитов, который так яростно светил на него одного, начал медленно, но неумолимо тускнеть, распыляясь на десятки новых молодых звезд. Популярность, как песок сквозь пальцы, начала утекать. Но что происходит, когда свет гаснет, а ты привык жить в его лучах? Что делает артист, для которого сцена — это кислород? Он не сдавался.
Он вцепился в сцену с отчаянием утопающего, цепляющегося за обломок корабля. Он выступал до последнего, до изнеможения, до полного самосожжения. Самым ярким примером этой отчаянной борьбы стал один из его концертов.
В тот день он заболел краснухой, температура под сорок, тело ломит, слабость такая, что трудно стоять на ногах, любой другой отменил бы выступление. Но не он. Он вышел на сцену и отработал всю программу, отжигал на полную катушку, прыгал и танцевал так, будто это был самый важный концерт в его жизни.
А зрители в зале, зараженные его бешеной энергетикой, даже и подумать не могли, что их кумир буквально горит изнутри, в агонии. Он не мог позволить себе показать слабость, он не мог позволить себе исчезнуть. И тогда он объявил войну своему главному врагу — времени.
Он панически боялся старости, он не хотел превращаться в морщинистого немощного старика, в живое ископаемое, которое с жалостью вспоминают под старые хиты. И он бросился в отчаянную, безумную гонку за ускользающей молодостью. Его главным оружием стал скальпель пластического хирурга.
Он ложился под нож снова и снова и снова. Круговые подтяжки лица, липосакция, даже увеличение губ. Он пытался заморозить время, остановить его бег, отвоевать у природы хотя бы еще несколько лет на сцене.
Параллельно он истязал свое тело в спортзале, доводя его до идеала. И действительно, такой безупречной фигурой в столь почтенном возрасте могли похвастаться единицы. Но у этой гонки за молодостью была страшная невидимая цена.
Одно из хирургических вмешательств оказалось неудачным. Это была не просто мелкая ошибка, не просто асимметрия. Это был кошмар наяву.
После операции его веки перестали полностью смыкаться. Даже во сне его глаза оставались приоткрытыми, будто он был вынужден вечно смотреть на мир, от которого так хотел спрятаться. Попытка сохранить лицо обернулась его предательством, но самое страшное происходило не снаружи, а внутри.
За кулисами блистательной жизни, за ослепительной улыбкой скрывалась бездонная черная пропасть. Депрессия. Он признавался в редких откровенных интервью, что порой ему было так плохо, что единственным желанием было упасть на кровать, отвернуться лицом к стене и пролежать так лет пять, просто исчезнуть, раствориться.
Посещали даже самые страшные мысли, мысли о том, чтобы покончить со всем этим раз и навсегда. Кумир миллионов, человек-праздник, хотел уйти из жизни. И, как многие, кто сталкивается с подобной болью, он нашел временное ложное спасение.
Алкоголь. Это не было развлечением, не было способом расслабиться после концерта. Это стало его лекарством, его наркозом, его способом заглушить внутреннего демона, который разрывал его на части.
Он пил. Пил много, регулярно, больше трех лет подряд, уходя в штопор. Это были самые запойные годы его жизни.
Он топил свою тоску и страх в больших дозах спиртного, пытаясь убежать от самого себя. Но даже в этом тумане, на самом дне бутылки в нем жил несломленный профессионал. Парадокс заключался в том, что публика никогда не видела его пьяным.
Он мог пить всю ночь, но к вечеру, к моменту выхода на сцену, он был трезв, как стеклышко. «Я никогда не позволял себе распуститься и опуститься», — объяснял он. Слишком крепко в нем сидело чувство ответственности, ответственности перед публикой, ответственности перед собой.
Эта двойная жизнь разрывала его на части. Ослепительный артист на сцене и человек, медленно уничтожающий себя в гримерке. В какой-то момент он подошел к краю.
Он посмотрел в бездну и понял, что следующий шаг будет последним. Спираль саморазрушения неминуемо вела к полному краху, профессиональному и человеческому. И тогда, собрав в кулак остатки своей невероятной воли, он остановился.
Он не просто сократил дозу, он полностью отказался от алкоголя. Четыре года он не позволял себе даже бокала шампанского. Это была еще одна война, которую он вел в тишине, вдали от зрителей.
Война за право жить. Он выкарабкался. Он победил и в этой битве.
Но что и, или, может быть, кто, дало ему силы в самый темный час? Что стало тем якорем, который удержал его от падения в бездну, когда казалось, что спасения уже нет? Ответ на этот вопрос скрывался за семью печатями. И был, возможно, самой большой тайной и самой главной загадкой всей его жизни. Так, кто же был тем спасательным кругом, той тихой гаванью, куда он мог вернуться после бури и штормов своей публичной жизни? В самые темные моменты, когда земля уходила из-под ног, когда бездна депрессии и алкоголизма была готова поглотить его, рядом с ним была она, женщина, чье имя было известно немногим, а чья роль в его судьбе оставалась загадкой для миллионов.
Ее звали Людмила Исакович. И история их отношений была столь же неординарной и запутанной, как и вся жизнь артиста. Это не был типичный роман звезды и его поклонницы.
Это было нечто гораздо более глубокое, странное и непостижимое для посторонних глаз. Нечто, что породило слухи о фиктивном браке, длившемся почти полвека, и заставило многих задаваться вопросом, была ли это великая любовь или гениально разыгранный спектакль. Их первая встреча была мимолетной, почти случайной.
В далеком 1970 году никаких искр, никакой любви с первого взгляда. Просто два молодых человека, чьи пути на мгновение пересеклись. Но судьба, как известно, любит играть в долгую.
Прошло два года. Аэропорт Сыктывкара. Она, бас-гитаристка ансамбля Эха, заметила в толпе странного парня с ярко-розовым тазом в руках.
В этом эксцентричном юноше она с трудом узнала того самого Валерия. Что-то в нем ее зацепило. Она подошла и предложила ему петь в их коллективе.
Так началась их история. Она не была стремительной и страстной. Она была похожа на медленно разгорающийся костер.
Сначала дружба, потом глубокая привязанность, а затем и любовь. Они стали неразлучны. Когда к Леонтьеву пришла оглушительная слава, Людмила не превратилась в его тень.
Она стала его опорой, его камертоном, его самым верным и преданным соратником. Она была не просто женой или возлюбленной. Она была музыкальным руководителем его коллектива, человеком, который всегда был рядом, на бесконечных гастролях, переполненных залах и пустых гостиничных номерах.
Она видела его не как идола, а как человека, со всеми его страхами, сомнениями и слабостями. Она была тем единственным человеком, рядом с которым он мог снять свою блестящую маску Казановы. Они были одним целым, двумя частями одного механизма.
Но однажды этот механизм дал трещину. Людмила приняла решение, которое изменило их жизнь навсегда. Она решила переехать в Соединенные Штаты.
Что это было? Бегство от его славы? Усталость от кочевой жизни? Желание найти себя? Он не стал спорить, не стал удерживать. Он понял и принял ее решение. Леонтьев купил ей дом в солнечном Майами и остался в России.
Он продолжал свою сценическую жизнь, но теперь в одиночестве. Он навещал ее при каждой возможности, пересекая океан, чтобы провести несколько недель в их американском доме. Их брак превратился в гостевой.
Она нашла себя в совершенно новом деле, увлеклась стрижкой собак и превратила это хобби в успешный бизнес. Он продолжал блистать на сцене, но теперь его тыл был за тысячи километров на другом континенте. Но самое удивительное в этой истории даже не это.
Официально они узаконили свои отношения только в 1998 году в Америке, спустя более двадцати лет совместной жизни. Что это было? Формальность или наоборот долгожданный и осознанный шаг? Этот поздний брак еще больше запутал всех, кто пытался разгадать тайну их союза. Он не скрепил их, а скорее подчеркнул его необычность.
Их отношения все больше напоминали нерушимую, почти родственную дружбу, чем классический брак. Именно эта странность, эта жизнь на два континента, эта не публичность их союза и породили чудовищную волну слухов. Желтая пресса и злые языки не унимались, жена у Леонтьева — просто для прикрытия, это фиктивный брак, ширма, за которой он прячет свою настоящую, нетрадиционную личную жизнь.
Ему приписывали многочисленные романы с мужчинами, а его эпатажный образ лишь подливал масло в огонь этих домыслов. Людмилу называли «липовой женой», а их союз — самой большой и долгой мистификацией в истории российского шоу-бизнеса. Время от времени в СМИ появлялись сенсации о том, что они якобы разводятся.
Но каждый раз Леонтьев, обычно закрытый и не комментирующий личную жизнь, категорически эти домыслы опровергал. «Неправда. Придумал все это какой-то дурак, чтобы увеличить тираж.
А что вы думаете по этому поводу дорогие читатели? Поделитесь своим мнением в комментариях! 👇
Подпишитесь на канал, ставьте лайки👍Чтобы не пропустить новые публикации ✅
Читайте так же другие наши интересные статьи:
#новости #Шоубизнес #Звёзды #Знаменитости #Селебрити #Медиа #Популярность #новостишоубизнеса #ностальгия #звездыссср #актерыссср #актрисыссср #Музыка #Кино #Актеры #Певцы #Хиты #Оскар #Скандалы #Желтаяпресса #Слухи #Разводы #Пиар #Провалы #Успех #Тренды #сплетни