Спустя полчаса вместо тюремного дознавателя в камеру вошла Надежда Клац. Она была в своём чёрном тактическом костюме, без намёка на былую вызывающую эстетику. Её лицо было усталым и серьёзным. Охранник за её спиной захлопнул дверь, оставив их троих наедине — двух старых хищников и одного растерянного юнца.
— Фёдор, — кивнула она, её взгляд скользнул по его синякам, затем перешёл на Артёма, замершего в углу.
— Надежда, — ответил Карамазов, и в его обращении не было ни прежней холодности, ни вражды. Было признание равного статуса в этой новой, странной реальности.
— С тобой всё в порядке? — спросила она, и в её голосе прозвучала не дежурная вежливость, а искренняя озабоченность. Они прошли через слишком много, чтобы играть в эти игры теперь.
— Жив. Это пока главное. — Он махнул рукой в сторону Артёма. — У нас тут прозрение.
Клац присела на корточки напротив юноши, смотря ему прямо в глаза тем пронзительным взглядом, который видел насквозь любую ложь.
— Ты участвовал в стрельбе на площади. Кто твой командир? Кто давал приказы?
Артём, под давлением двух таких разных, но одинаково мощных личностей, дрогнул. Он снова выпалил про отца Назария, настоятеля, про его проповеди о «новой, чистой вере», о необходимости «очистить землю от скверны старого мира».
Карамазов и Клац переглянулись. В этом взгляде не было слов, но был полный, мгновенный обмен информацией: религиозный фанатик, узурпировавший образ святого, социальная дезориентация, идеальный инструмент для дальнейшей дестабилизации.
— Это не спонтанный бунт, — тихо сказала Клац, поднимаясь. — Это начало гражданской войны на религиозной почве. Если мы не отрубим голову этой гидре сейчас, завтра таких «отцов Назариев» будет в каждом городе.
Карамазов молча кивнул. Он смотрел в пол, его мысли были далеко. Он устал от этой борьбы. Устал быть орудием.
— Фёдор, — Клац снова обратилась к нему, и в её голосе зазвучала твёрдая, почти просящая нота. — У временного совета нет на это ни сил, ни воли. Мои «девочки» хороши для шантажа и вербовки, но не для штурма укреплённого монастыря, где теперь, скорее всего, целый арсенал. Мне нужен… мне нужен ты.
Он поднял на неё глаза.
— Я арестант. Я сдался.
— Ты сдался системе, которая больше не существует, — резко парировала она. — Соболев мёртв, его клика разбежалась. Сейчас нет ни суда, ни законного правительства. Есть только хаос, который нужно остановить, прежде чем он сожрёт всё. — Она сделала паузу. — Одевай форму. Бери свой пистолет. И поедем. На задержание. Не ради империи. Ради того, чтобы не дать этой новой чуме разгореться.
Он колебался. Каждая клеточка его уставшего тела протестовала. Он хотел тишины. Заслуженного забвения или расплаты. Но не нового похода.
Затем его взгляд упал на Артёма. На этого юного фанатика с пулей в ноге, которого обманули, превратив его боль и веру в оружие. Таких будут становиться всё больше. Ими будут манипулировать другие «отцы Назарии», другие амбициозные монстры. И тогда крови будет куда больше, чем пролилось на той площади.
Старый инквизитор закрыл глаза на мгновение. Перед ним снова встал тот выбор: остаться в стороне и наблюдать, как мир, который он помогал создавать, сходит с ума окончательно, или взять в руки орудие ещё раз. Не ради власти. Ради того, чтобы отрезать один, самый опасный нарыв. Чтобы дать этому безумному миру хотя бы шанс на иное будущее. Шанс, которого, возможно, и не было, но за который он уже заплатил слишком высокую цену, чтобы отступить сейчас.
Он открыл глаза. В них не было прежнего огня, но была та же стальная решимость.
— Хорошо, — глухо произнёс он. — Где мои вещи?
Клац не улыбнулась, но в её глазах вспыхнуло что-то вроде облегчения и уважения. Она кивнула охраннику за дверью.
— Принесите вещи заключённого Карамазова. И подготовьте мой транспорт. Мы выезжаем в монастырь.
Артём, наблюдавший за этим обменом, сидел, прижавшись к стене, не понимая до конца, что только что произошло. Но он чувствовал, что в этой камере только что родился не приказ, а договор. Договор между двумя самыми опасными людьми, которых он когда-либо видел, о том, чтобы на время стать не тюремщиками и палачами, а… хирургами. И ему было одновременно страшно и странно спокойно от этой мысли.
Крошечный отряд на двух быстроходных гравимашинах подлетел к монастырю, высившемуся на уральском скальном выступе. Место было идеальным для обороны — один узкий подъезд, высокие стены. Без лишних слов инквизиторши Клац растворились в окружающем лесу, заняв позиции с снайперскими винтовками и гранатомётами. С тихим гулом приземлился небольшой транспортник, и из него высыпали гвардейцы группы захвата в лёгкой броне, с щитами и автоматами.
— Окружаем периметр. Никого не выпускать, — скомандовала Клац, её голос был спокоен и холоден. — Ждём сигнала.
Фёдор Карамазов, уже в своей чёрной, слегка потрёпанной, но знакомой до боли униформе, с массивным пистолетом на бедре, изучал ворота.
— Вы все остаётесь здесь, — сказал он, не оборачиваясь. — Я иду один.
Клац резко обернулась.
— Фёдор, это…
— Если через час я не вернусь, начинайте штурм. Без предупреждения, — перебил он её, и в его тоне не было места для обсуждения. — Один человек может пройти там, где десять поднимут тревогу.
Он не стал ждать ответа. Словно тень, он скользнул вдоль стены, нашёл участок, где каменная кладка была чуть разрушенее, и с невероятной ловкостью для своего роста и возраста взобрался наверх, бесшумно перекинувшись через зубцы. Он исчез во внутреннем дворе.
Монастырь внутри был пустынен и тих. Слишком тих. Не слышно было ни молитв, ни обычной хозяйственной суеты. Воздух пах ладаном, но была в этом запахе что-то приторное, тяжёлое.
Он шёл по главной дорожке к собору, его шаги гулко отдавались в каменном мешке двора. И тогда из-за угла трапезной вышел он. Отец Назарий.
Он был не похож на фанатичного проповедника, каким его описывал Артём. Это был человек средних лет с умным, спокойным лицом, одетый в простую, но чистую рясу. Его руки были сложены на груди, а на губах играла лёгкая, почти добродушная улыбка. Он смотрел на Карамазова, как на старого знакомого, а не на врага с оружием.
Карамазов остановился в десяти шагах. Его рука молниеносно метнулась к кобуре, и через долю секунды ствол его чудовищного пистолета был направлен прямо в центр лба настоятеля.
Назарий не дрогнул. Он не отпрянул, не поднял рук. Его улыбка лишь слегка усилилась.
И в этот миг что-то внутри Карамазова дрогнуло. Не страх. Гораздо хуже. Сомнение. Пистолет в его руке, привычное, как продолжение тела, вдруг показался невероятно тяжёлым. Курок не желал поддаваться.
Перед ним стоял не обезумевший фанатик, не садист, не политический интриган. Стоял… священник. Пусть и лжец, манипулятор, сеющий рознь. Но он стоял смиренно, с открытым лицом. И этот образ, эта спокойная готовность принять смерть, сломали привычный сценарий в голове Карамазова. Герман. Мысль ударила, как ток. Герман бы не стал стрелять. Он бы говорил. Он бы пытался… спасти.
Рука Карамазова дрогнула. Ненавистная, предательская дрожь. Пистолет не опускался, но и выстрелить он не мог. Его воля, отточенная в тысячах казней, дала сбой. Может, это была вековая усталость, накопившаяся, как ржавчина на механизме. Может, та частица покаяния, которую в него вложил Герман в лесу. А может, просто осознание абсурда: он, палач, пришёл убить священника, чтобы остановить насилие во имя святого, который насилие отвергал.
Ярость вспыхнула в нём. Но не на Назария. На самого себя. На свою слабость. На эту проклятую нерешительность, которая сделала его уязвимым. С рычанием, больше похожим на стон, он с силой опустил руку. Пистолет с глухим стуком упёрся дулом в каменную плиту под его ногами. Он не сдался. Он просто… не смог. Не в этот раз. Не таким образом.
— Что же ты, Фёдор? — тихо спросил Назарий, и в его голосе не было злорадства, лишь странное любопытство. — В тебе что-то сломалось. Или… наконец-то проснулось?
Монах вышел из ворот монастыря со спокойным, почти безразличным выражением лица, будто шёл на утреннюю службу, а не в наручниках. А за ним, в двух шагах, с опущенной головой и опущенным пистолетом, шёл Фёдор Карамазов.
Картина была настолько невероятной, что все замерли. Инквизиторши, выглядывающие из-за деревьев, гвардейцы у транспорта, даже Клац, стоявшая у открытого люка — все застыли, как в плохой голограмме. Они привыкли видеть Карамазова либо в ярости, либо в ледяной, методичной жестокости. Он был стихией, неумолимой силой, стальной пружиной, которая всегда разжималась с убийственной точностью.
А сейчас… сейчас он был другим. Не сломленным. Но… изменённым. Его могучие плечи, всегда напряжённые, были слегка опущены. Взгляд, обычно сверлящий пространство перед собой, был устремлён в землю. Он не вёл пленника — он почти сопровождал его. И в этом не было слабости. Было что-то гораздо более странное и пугающее для тех, кто его знал: выбор. Сознательный отказ от роли бездушного исполнителя.
Гвардейцы, опомнившись, бросились вперёд, грубо схватили Назария и затолкали в транспортник. Суета вернулась в реальность.
Клац медленно подошла к Карамазову. Она смотрела на него, изучая каждую черту его лица, каждый намёк на перемену.
— Ты… изменился, — сказала она наконец, и в её голосе не было ни упрёка, ни одобрения. Была лишь констатация факта, который она как тактик обязана была учесть.
Карамазов поднял на неё глаза. В них не было прежней пустоты или ярости. Была глубокая, вековая усталость и какое-то новое, тяжёлое понимание.
— Мы все меняемся, Надежда, — ответил он тихо. — Каждый день. Просто некоторые изменения заметнее других.
Она кивнула, принимая это. Затем сделала то, что задумала давно. Она сняла с пальца массивное серебряное кольцо с чёрным ониксом и знаком восьмиконечного креста — кольцо Верховного Инквизитора. Оно было символом власти, которой он когда-то обладал и которую утратил.
— Возьми, — протянула она ему кольцо. — Онo должно быть у тебя. Теперь, когда всё рухнуло, нам нужен не политик, а… страж. Тот, кого боятся. Ты можешь снова всё собрать. Иначе хаос нас поглотит.
Карамазов посмотрел на кольцо. Оно блестело в тусклом свете уральского неба, напоминая о тысячах приказов, подписанных под его печатью, о реках крови, о бесконечной ночи страха. Он видел в нём не власть, а новую цепь. Цепь ответственности за империю страха, которую он не хотел больше восстанавливать.
Он медленно, но твёрдо покачал головой.
— Нет. Я не вернусь на этот трон. Я потратил на него достаточно жизней. В том числе… и свою.
Он увидел тень разочарования в её глазах, но также и понимание.
— Но ты сказал, что поможешь, — напомнила она.
— И помогу, — подтвердил он. — Но не как Инквизитор. Не как чиновник или генерал. Я буду твоим… советником. Твоей тяжёлой рукой, когда другой путь исчерпан. Твоей тенью в тех местах, куда ты не сможешь войти со своими «девочками». Я буду помогать тебе строить что-то новое. Или хотя бы не дать всему окончательно развалиться. Но свою форму… — он потрёпал лацкан своей чёрной униформы, — …я больше не надену. И этого кольца на мне не будет.
Клац задержала взгляд на его лице, затем медленно надела кольцо обратно на свой палец. Оно сидело там иначе — не как наследственная реликвия, а как инструмент, который теперь предстояло использовать по-новому.
— Договорились, — сказала она просто. — Советник. Тень. Тяжёлая рука. — Уголки её губ дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — Знаешь, Фёдор, иногда я думаю, что Герман всё-таки кое-что в тебе починил. Или, может, сломал окончательно.
Карамазов ничего не ответил. Он лишь развернулся и пошёл к гравимашине, оставляя за спиной стены монастыря, который стал последним местом, где он поднял оружие на безоружного человека. Он не знал, какая эра наступала. Но он точно знал, что эра Фёдора Карамазова, Главы Инквизиции, закончилась сегодня. А что начиналось вместо неё — было пока непонятной, тяжёлой и беззвёздной ночью, в которую ему предстояло идти уже не как палачу, а как чему-то иному. И этот путь был страшнее любого боя.