14 января мы отметили 135-летие Осипа Эмильевича Мандельштама — поэта, чьё имя пережило запреты, молчание и долгую дорогу возвращения. Его юбилеи неизбежно звучат не как формальная дата в календаре, а как повод ещё раз вслушаться: в его интонацию, в его нерв времени, в ту внутреннюю свободу, за которую ему пришлось заплатить слишком дорого.
В такие дни особенно ясно понимаешь: литература живёт не только в строках, но и в пространстве, которое эти строки рождает. У Мандельштама есть города и земли, без которых невозможно прочитать его целиком. Петербург, Москва, Воронеж — и, конечно, Армения. Именно там, в 1930 году, поэт будто заново «обрёл голос», и именно оттуда в его творчество вошёл особый свет — Севан, Арарат, камень и язык, звучащий как мелодия.
Эта статья — попытка поговорить о том, что в литературоведении называют «локальным текстом»: о том, как место становится не декорацией, а смыслом; как время и пространство формируют авторскую картину мира. И если для русской культуры давно существует «петербургский текст», то рядом с ним всё отчётливее проступает и другой — «армянский текст» Мандельштама: в стихах цикла «Армения», в очерке «Путешествие в Армению» и даже в «Воспоминаниях» Надежды Мандельштам, где она — хранительница и продолжательница его слова, почти соавтор, удерживающая ту нить памяти и судьбы, которая связывает поэта с этой землёй, а позднее — и с делом его возвращения и реабилитации.
Литература дышит тем же воздухом, что и мы: слышит шум городов, помнит лица, собирает человеческие мысли, страхи, надежды, случайные поступки и события, из которых затем складывается судьба. И потому в любом тексте всегда живут две незаметные, но главные силы — время и пространство: где это происходит и когда, какой свет падает на героев, какая земля держит их шаг.
В 1995 году филолог В. Н. Топоров предложил литературоведению понятие «петербургского текста». Вслед за ним филолог А. П. Люсый — автор текстологической концепции культуры как суммы и системы локальных текстов — доказал: каждому «локальному тексту» (то есть комплексу понятий, описаний, образов и персонажей, привязанных к месту действия) соответствует особый тип мышления и чувствования. Опираясь на эту гипотезу, Люсый разрабатывает концепцию «крымского текста», а затем вводит понятие «кавказского текста». Он показывает, что Кавказ «на сенсорном уровне восприятия стал востоком русских романтиков, то есть местом, где поэтической реальностью становятся интуитивные прозрения законов мироздания» [1] .
Кавказ вдохновлял и пленил многих поэтов и писателей. Но Армения — не Кавказ. Это иная высота, иной свет, иное звучание времени. Логично, что, говоря о таком пространстве и таком месте действия, нужно вводить новое понятие — «армянский текст».
И есть ещё одна причина, почему к этому слову тянет руку не только филолог, но и сама история. Политическая реабилитация Осипа Мандельштама растянулась на полвека: в 1956 году с него сняли вторую «судимость» — за 1938 год; в 1987 году была «оправдана» и первая — по делу 1934 года. И особое место в этой долгой, тяжёлой судьбе имени Мандельштама — как в судьбе человека, так и в судьбе его строки — занимает Армения.
...В 1928 году при поддержке Николая Бухарина у Осипа Мандельштама выходят в свет две последние прижизненные книги — поэтический сборник «Стихотворения» и книга избранных статей «О поэзии». И наступает «затишье», которое будет длиться около двадцати лет — уже даже после смерти писателя.
***
Мандельштам, как и многие поэты, мечтал побывать на Кавказе. В 1921 году он отправился в «командировку» по маршруту: Кисловодск — Баку — Тифлис — Батуми. Через год выходит его статья «Кое-что о грузинском искусстве»: там Мандельштам рассуждает о грузинском эросе, перешедшем в миф, «провозглашенным Пушкиным», «разработанным Лермонтовым», и удивляется, «что этим мифом, обетованной страной для русской поэзии стала не Армения, а Грузия» [2] .
С 1925 по 1930 год у Мандельштама — период поэтического молчания, но не прозы. Надежда Яковлевна называла это «временным онемением», которое постигло сразу трёх поэтов — Мандельштама, Ахматову и Пастернака: чтобы «обрести голос <…> пришлось определить своё место в мире, который создавался на наших глазах, и на собственной судьбе показать, какое место в нем занимает человек» [3]. И Армения для Осипа Эмильевича стала таким местом.
Поездка в Армению могла состояться ещё в 1929 году. По приглашению наркома просвещения Армянской ССР Аскеназа Мравьяна Мандельштам должен был читать курс поэзии в Ереванском университете, созданном в 1919 году. Но… Мравьян умер [4].
Через год — в 1930-м — когда Мандельштам закончил очерк-памфлет (своего рода ответ на травлю, организованную против него из-за перевода романа «Тиль Уленшпигель»: он по заданию редакции «Земля и фабрика» обработал два готовых перевода и был обвинён в плагиате), Бухарин добивается для него «командировки» в Армению.
Армения к тому времени уже стала для Мандельштама навязчивой идеей — почти спасением. Его дерзкий кураж не мог остаться безнаказанным, но он всё равно позволял себе мечтать вслух — так, будто одним воображением можно победить беду: «Если б я поехал в Эривань, три дня и две ночи я бы сходил на станциях в большие буфеты и ел бутерброды с красной икрой. Халды-балды! <…> И я бы вышел на вокзале в Эривани с зимней шубой в одной руке и со стариковской палкой — моим еврейским посохом — в другой» [5].
На тот момент здоровье писателя резко ухудшилось — «отдых» был крайне необходим.
Друзья говорили, что Армения стала для него вторым дыханием. Надежда Яковлевна считала: «путешествие в Армению — не туристская прихоть, не случайность, а может быть, одна из самых глубоких струй мандельштамовского историософского сознания». Он будто вернулся «в родное лоно — туда, где все началось, к отцам, к истокам, к источнику» [6, с. 66]. Сам поэт не посмел назвать это событие так громко — эту высоту осмыслит Надежда Яковлевна гораздо позже, работая над записными книжками.
Но важная деталь: если многие поэты бывали в Армении многократно, могли сравнивать её перемены, то Мандельштам был здесь всего один раз — в 1930 году. Это была восьмимесячная командировка, сыгравшая в его судьбе и творчестве огромную роль. На армянской земле к нему вернулась муза. Так появился цикл «Армения» и яркий, красочный очерк «Путешествие в Армению».
Поэт почувствовал себя заново рождённым. Вернувшись в Москву, он мечтал о встрече с Арменией и называл всё вокруг «арбузной пустотой». Армения не отпускала: где бы он ни был, он вспоминал её.
И покорила его не только тяжёлая судьба страны — голод, разруха, смерть, трудное восстановление после резни, — но и внешняя красота, особое сочетание скудности и неповторимого колорита природы. Его восхищали древность, культура, патриархальный быт и уклад жизни.
Цикл «Армения» он писал позднее — уже осенью, находясь в Тбилиси. В стихах много места занимает высокогорное озеро Севан, голубое небо, кажущееся дивным, и «бриллиантовые» звёзды, которые в Армении светят ярче и ближе, чем в России. Севан он называл другом и посвящал ему множество строк.
В Армении он увидел и величие Арарата и Алагяза (Арагац). Пленяли его и памятники истории и зодчества — всё это входило затем в стихотворения.
Но Мандельштам оказался среди немногих, кто заметил ещё одно: красоту армянского языка. Он слышал в нём мелодию: певучесть и особую красоту, вызывавшую гармонию души и тела. И, чтобы лучше понять душу народа, стал изучать армянский язык.
Он сравнивал его с сапогами, которые нельзя износить; говорил о «неутраченной флексии» — цветении языка; сравнивал армянскую речь с «дикой кошкой», которая «мучит <...> и царапает ухо» [7, с. 167]. Надежда Яковлевна писала в «Воспоминаниях»: «Мандельштам учился армянскому языку, наслаждаясь сознанием, что ворочает губами настоящие индо-европейские корни» [6, с. 66]. Литературовед и текстолог Ирина Семенко отмечала, что «чужие языки — одна из тем творчества Мандельштама (итальянский, немецкий)… Армянскую речь, как известно по прозаической «Армении», поэт пытался изучить и сразу «усвоил» те её признаки, которые радикально отличают её от языков европейских» [8, с. 95].
На него повлияли не только народ и земля, но и армянская интеллигенция: художник Мартирос Сарьян, архитектор Александр Таманян, поэт Егише Чаренц.
С Сарьяном Мандельштам познакомился в первый день приезда: художник пришёл в гостиницу, когда Осип и Надежда несколько часов ждали заселения. Потом они несколько раз посещали мастерскую Сарьяна. Писатель и литературовед Левон Мкртчян приводит разговор в мастерской:
«Он встаёт и приносит блокнот для набросков. В блокноте стихотворения О. Мандельштама.
— Русские поэты, — рассказывает Сарьян, — приехали в Армению. Когда они проезжали араратскую долину, их встречали жители как могли. Одна женщина вышла с сотами в руках. И вот Мандельштам написал об этой женщине, об Армении:
Закутав рот, как влажную розу,
Держа в руках осьмигранные соты,
Все утро дней на окраине мира
Ты простояла, глотая слезы.
И отвернулась со стыдом и скорбью
От городов бородатых востока;
И вот лежишь на москательном ложе
И с тебя снимают посмертную маску» [9, с. 31].
Во время пребывания в Армении Чаренц и Мандельштам почти не общались: Чаренц избегал встреч, опасаясь писательского начальства. Дружба завязалась в Тифлисе, где он чувствовал себя свободнее; поэтов связывают три недели почти ежедневного общения. Надежда Яковлевна вспоминает, как Мандельштам читал первые стихи об Армении Чаренцу — он их тогда только начинал сочинять. Чаренц выслушал и сказал: «Из вас, кажется, лезет книга». «Я запомнила эти слова точно, потому что Мандельштам мне потом сказал: “Ты слышала, как он сказал: это настоящий поэт”», — пишет она [6, с. 66].
В контексте обсуждения «армянского текста» Осипа Мандельштама принципиально важен опыт столкновения поэта с травматической памятью армянских мест, где историческое событие закрепляется не только в хронике, но и в культурной репрезентации — через описания разрушенного городского пространства, «немые» материальные следы насилия и устойчивые образы коллективной утраты. Показательным примером выступает обращение Мандельштама к трагедии Шуши (резня армянского населеня Шуши в марте 1920 года, устроенная вооружёнными подразделениями новосозданной Азербайджанской Демократической Республики вместе с местными жителями города), которую можно считать одним из жесточайших эпизодов антиармянского насилия в Нагорном Карабахе.
Осип и Надежда Мандельштам посетили Шуши через десятилетие после событий 1920 года. И город встретил их руинами. Дома стояли без крыш, без окон и дверей, комнаты зияли пустотой, а на улицах и во дворах ещё угадывались следы разрушенного быта. Казалось, сама местность хранит память о случившемся: не как «пейзаж», не как красивый или экзотический «колорит», а как немой документ боли.
Художественная переработка увиденного получает выражение в стихотворении «Фаэтонщик» (датировано 12 июня 1931 года): в нем Шуши обозначен как «хищный город», а ключевой образный ряд строится вокруг метафор «мертвых окон», «обнаженных домов» и «темно-синей чумы» неба.
«Армянский текст» здесь проявляется как особая форма локального письма: Шуши выступает не фоном, а смысловым центром, где «пространство после события» заменяет само событие. Травма передаётся через пейзаж разрушения и через человеческое ощущение страха — те самые «страхи, соприродные душе».
Приводим стихотворение полностью:
Осип Мандельштам. «Фаэтонщик» (12 июня 1931)
На высоком перевале
В мусульманской стороне
Мы со смертью пировали —
Было страшно, как во сне.
Нам попался фаэтонщик,
Пропеченный, как изюм, —
Словно дьявола поденщик,
Односложен и угрюм.
То гортанный крик араба,
То бессмысленное «цо» —
Словно розу или жабу,
Он берег свое лицо.
Под кожевенною маской
Скрыв ужасные черты,
Он куда-то гнал коляску
До последней хрипоты.
И пошли толчки, разгоны,
И не слезть было с горы —
Закружились фаэтоны,
Постоялые дворы...
Я очнулся: стой, приятель!
Я припомнил, черт возьми!
Это чумный председатель
Заблудился с лошадьми!
Он безносой канителью
Правит, душу веселя,
Чтоб вертелась каруселью
Кисло-сладкая земля...
Так в Нагорном Карабахе,
В хищном городе Шуше,
Я изведал эти страхи,
Соприродные душе.
Сорок тысяч мертвых окон
Там видны со всех сторон,
И труда бездушный кокон
На горах похоронен.
И бесстыдно розовеют
Обнаженные дома,
А над ними неба мреет
Темно-синяя чума.
***
Если развивать концепцию «армянского текста» как научной категории, невозможно обойти один решающий фактор: многие произведения, в том числе армянский цикл, сохранились и были возвращены миру благодаря Надежде Мандельштам — она переписывала их в десятках экземпляров и заучивала наизусть. Отдельного внимания заслуживают армянские страницы её «Воспоминаний».
Всё, что Мандельштам написал об Армении — стихи и «Путешествие в Армению», — образцы высокой литературы, по его словам, «зрелого Мандельштама». Они — одни из лучших в огромном массиве подобных произведений.
И всё же даже такая зрелость не спасала от удара.
В 1933 году «Путешествие в Армению» публикуется в журнале «Звезда» (1933, № 5). Следом — разгромные статьи в «Литературной газете» и «Правде». В том же году Мандельштам пишет антисталинскую эпиграмму про «кремлёвского горца» — «Мы живём, под собою не чуя страны», читает её людям. Пастернак сравнивает этот поступок с самоубийством. Ответ Сталина не заставил себя ждать: в 1934 году — арест и ссылка в Пермский край. После попытки самоубийства судьба поэта снова меняется благодаря Бухарину: он добивается возможности выбора места ссылки. Осип Эмильевич и Надежда Яковлевна выбирают Воронеж.
В 1938 году Мандельштама арестуют снова и приговорят к лагерю в Сибири. Он умрёт в том же году — в транзитном лагере.
Его прощание с Арменией — как будто заранее написанное расставание со всем светом — осталось в стихотворении:
Я тебя никогда не увижу,
Близорукое армянское небо,
И уже не взгляну прищурясь
На дорожный шатер Арарата,
И уже никогда не раскрою
В библиотеке авторов гончарных
Прекрасной земли пустотелую книгу,
По которой учились первые люди [7, с. 165].
Двадцать лет длился заговор молчания.
В 1957 году в журнале «Знамя» (1957, № 7) профессор Литературного института Александр Коваленков в «Письме старому другу» посвящает Осипу Эмильевичу пассаж. В 1961 году в «Новом мире» (1961, № 1) Илья Эринбург рассказывает об аресте, ссылке и гибели Мандельштама и впервые цитирует позднего Мандельштама:
«Пусти меня, отдай меня, Воронеж:
/Уронишь ты меня иль проворонишь,
/Ты выронишь меня или вернешь, —
/Воронеж-блажь, Воронеж-ворон, нож...» [10].
В 1963 году под именем Всеволода Багрицкого в сборнике «Имена на поверке. Стихи воинов, павших на фронтах Великой Отечественной войны» (издательство «Молодая гвардия») выходит стихотворение Мандельштама «Щегол».
Период 1964–1968 годов отмечен рядом важных журнальных публикаций в провинциальных изданиях — в Одессе, Воронеже, Алма-Ате, Тбилиси, Ереване.
В 1967 году отдельной книгой в издательстве «Искусство» выходит «Разговор о Данте». Параллельно ведётся работа над изданием произведений Мандельштама в Америке. В этот период у издателей появляется страх потерять монополию на издание Мандельштама.
И здесь важно сказать вслух: Ереван лидировал в деле реабилитации О. Э. Несмотря на цензуру и запреты, в Армении сохранялась некоторая свобода: например, здесь никогда в советский период не разрушались церкви. В Ереване в 1965 году публикуются путевые заметки Василия Гроссмана «Добро вам!», где он делится впечатлением об армянских страницах Мандельштама:
«Мне были известны милые и трогательные подробности о жизни Мандельштама в Армении, я читал армянский цикл стихов Мандельштама. Я вспоминал его выражение о "басенном армянском христианстве"... в стихах Мандельштама звучит чарующая музыка, а некоторые его стихотворения — среди самых лучших из написанного русскими после смерти Блока», — пишет Гроссман [11].
В 1966 году выходит первый номер журнала «Литературная Армения» с двадцатью стихами из цикла «Армения» и очерком Марины Цветаевой о Мандельштаме «История одного посвящения». А через год на страницах журнала печатается и очерк «Путешествие в Армению» (№ 3, 1967 г.). В последующие годы — 1967–1969 — в «Литературной Армении» появляются литературоведческие статьи о творчестве О. Э. Это был смелый поступок со стороны редакции: в журнале печатали и других запрещённых писателей.
В 1967 году Надежда Яковлевна ведёт переписку с Левоном Мкртчяном об издании книги Мандельштама, ссылаясь на Арсения Тарковского:
«Мне сказал Арсений Александрович Тарковский, что вы думаете об отдельной книжке Мандельштама, посвященной Армении. Я была бы рада, если бы такая книжка была бы впервые издана в Армении. <…> Очень прошу сообщить мне, есть ли какая-либо реальная почва у этого дела или Тарковский раздул еле тлеющий уголёк» [10].
Мкртчян и Тарковский долго переписывались, встречались. Арсений Александрович планировал написать предисловие к сборнику, как только закончит срочную работу над переводами Егише Чаренца к 70-летию. Но в декабре 1968-го Мкртчян и Тарковский разругались — и «армянская» книга Мандельштама не состоялась. Вернее, была отложена на 22 года.
Лишь в 1989 году в издательстве «Хорурдаин грох» выходит книга Мандельштама, составленная Натальей Гончар-Ханджян. Как отмечает литературовед и председатель Мандельштамовского общества при РГГУ П. М. Нерлер, «если не считать книгу “Слово и культура” (1987), она стала второй по времени книгой Осипа Мандельштама, выпущенной в СССР в эпоху гласности» [10].
В заключение хотелось бы отметить: известно и конкретное место в Шуши, связанное с пребыванием четы Мандельштамов. Они останавливались в гостевом доме на том участке, где позднее была построена гостиница «Аван Шуши Плаза». К сожалению, сегодня Шуши находится под оккупацией потомков тех, кто устроил резню армянского населения в 1920 году, и установить там памятную доску или иной знак памяти сейчас практически невозможно.
Однако память о маршрутах Мандельштама в Армении не обрывается. В Цахкадзоре есть люди, которые со слов своих родителей помнят место, где жили Мандельштамы, и могут его указать. Возможно, именно там — на доступной и живой карте памяти — следовало бы увековечить его присутствие.
Это важно не только для сохранения памяти о поэте, но и для самой Армении — как для пространства, которое стало для русского поэта еврейского происхождения местом внутреннего возрождения, тем светлым дыханием перед тем, как прервётся его земной путь.
Автор текста: Елена Шуваева
2018, 2026 гг.
Список литературы:
1. Люсый А. П. Кавказский текст как кавказский плен // Русский Журнал [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.russ.ru/pole/Kavkazskij-tekst-kak-kavkazskij-plen (дата обращения 27.10. 2018 г.).
2. Мандельштам О. Э. Кое-что о грузинском искусстве // ВикиЧтение [Электронный ресурс]. Режим доступа: https://public.wikireading.ru/91468 (дата обращения 27.10. 2018 г.).
3. Мандельштам Н. Я. Воспоминания. Капитуляция // Историко-философский журнал «Сентенция» [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.mnemosyne.ru/library/mandelshtam/mandelshtam-36.html (дата обращения 29.10. 2018 г.).
4. Дутли Ральф. Век мой, зверь мой. Осип Мандельштам. Биография // ВикиЧтение [Электронный ресурс]. Режим доступа: https://biography.wikireading.ru/210822 (дата обращения 27.10. 2018 г.).
5. Мандельштам О. Э. Четвертая проза // Антология самиздата [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://antology.igrunov.ru/authors/mandelsht-osip/4_prose.html (дата обращения 27.10. 2018 г.).
6. Мандельштам Н. Я. Книга 3: Воспоминания. / N.Y. Mandelstam — Paris: Ymca-Press, 1982. — 431 с.
7. Мандельштам. O. Э. Сочинения в двух томах. Т. 1. Стихотворения. — Москва: Художественная литература, 1990. — 638 с.
8. Семенко И.М. Ранние редакции и варианты цикла «Армения» О. Мандельштама // Литературная Армения. — № 8, 1988 г.
9. Цитирование по: Гончар Н., Мхитарян К. Итоги полувековой обращённости Армении к Осипу Мандельштаму. // ЕГУ: Альманах «Банбер» [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://ysu.am/files/02N_Gonchar_K_Mkhitaryan_r.pdf (дата обращения 27.10. 2018 г.).
10. Нерлер П. М. Мандельштам и Армения. Об одной несостоявшейся книге Осипа Эмильевича // НГ EX LIBRIS. — 27.11.2014.
11. Гроссман В. Добро Вам! [Электронный ресурс]. Режим доступа: https://lib.ru/PROZA/GROSSMAN/dobro.txt (дата обращения 16.01.2026 г.).
Фотографии:
Фотографии из открытых источников Интернета, а также с сайта https://mandelshtam.lit-info.ru/