Холод пробирался под одеяло липкими щупальцами, заставляя Веру Павловну сворачиваться в тугой узел. Она не понимала, сколько времени прошло — час или вечность. В груди клокотало, каждый вдох отзывался колючей болью, а перед глазами плыли серые пятна. Сознание то гасло, то вспыхивало какими-то обрывками: вот Игорёша маленький тянет к ней ручки, вот Виктория скалится в дверную щель.
— Эй, Павловна! Ты живая там? — голос ворвался в дом вместе со скрипом входной двери.
Вера Павловна попыталась приподнять голову, но та весила целую тонну. На пороге стояла Любовь Петровна, соседка по даче, в огромной фуфайке и с бидоном в руках.
— Господи Исусе! — Любовь Петровна бросила бидон и кинулась к дивану. — Да ты же вся синяя! Павловна, ты чего удумала? Октябрь на дворе, а у неё в доме как в леднике!
— Ключи… — прохрипела Вера Павловна. — Замки сменили…
— Какие замки? Кто? — Соседка уже щупала её лоб. — Да у тебя же жар под сорок! Так, помалкивай. Сейчас я Михалыча позову, он тебя в нашу баню перетащит, мы её только протопили. Умрешь ведь тут, дурында, и никто не хватится!
Дальше всё было как в густом тумане. Крепкие руки Михалыча, запах березовых дров, обжигающий чай с малиной, который ей вливали в рот почти насильно. Любовь Петровна не умолкала, причитая и ругаясь одновременно.
— Ты мне зубы не заговаривай! — гремела соседка, укутывая Веру Павловну в пуховое одеяло. — Игорь твой где? Опять в своих «танках» застрял? Почему мать на верную гибель в холодный сарай отправил?
— У него… ремонт, — Вера Павловна чувствовала, как тепло начинает медленно просачиваться в кости. — Вика сказала…
— Вика сказала! — Любовь Петровна сплюнула на пол. — Тьфу на твою Вику! И на сына твоего, недоумка сорокалетнего, тоже тьфу! Ты посмотри на себя, Павловна. Ты же как тень стала. Кожа да кости. Они из тебя все соки выпили. Ты им квартиру отдала? Отдала. Сама в обносках ходишь? Ходишь. А они тебя на мороз!
— Я сама согласилась, Люба… Ради его счастья.
— Счастья? — Соседка села на лавку напротив. — Какое ж это счастье, когда мать в канаве помирает? Это не счастье, это свинство обыкновенное. Ты, Павловна, баба умная, а в материнстве своем совсем ослепла. Ты из него не мужика вырастила, а паразита. А теперь паразит нашел себе самку позубастее и старого кормильца выкинул. Очнись!
Эти слова, грубые и честные, ударили Веры Павловне прямо в сердце. Туман в голове начал рассеиваться. Она вспомнила, как Игорь даже не вышел к ней в подъезд. Перед глазами наконец встала вся картина: она не «помогала семье», она просто обслуживала чужое благополучие, принося в жертву остатки собственного достоинства.
Три дня Вера Павловна отлеживалась у соседей. С каждым днем её взгляд становился всё тверже. Она больше не плакала. Она слушала, как Михалыч рубит дрова, как Любовь Петровна ворчит на кур, и понимала: жизнь не закончилась. Это она просто изменилась.
А в это время в той самой сталинке на третьем этаже кипели совсем другие страсти.
— Игорь! Ты почему до сих пор не вынес строительный мусор? — голос Виктории разрезал тишину пустой квартиры.
Игорь, взъерошенный и в заляпанной краской футболке, сидел на полу среди коробок. Перед ним стояла пустая тарелка с засохшими макаронами — вкусными блюдами жена его не баловала.
— Вик, я устал. Я весь день на работе был, потом еще эти балки таскал… У меня спина разваливается. Может, закажем доставку? Есть хочется — сил нет.
— Доставку? — Виктория выплыла из спальни в маске для лица. — Ты видел наш бюджет? Мы всё вбухали в плитку для ванной! Работай больше, если хочешь жрать из ресторанов. Свари себе заново макароны, в чем проблема?
— Я не умею… — Игорь шмыгнул носом. — То есть, они у меня слипаются всегда. И рубашек чистых нет. Мама всегда…
— Мамы нет! — отрезала Виктория, хлопнув ладонью по косяку. — Мама на даче отдыхает. Теперь ты сам себе и прачка, и кухарка. Или ты думал, я буду тебе котлетки жарить и шнурки гладить? Я тебе не прислуга, Игорь. Я твоя жена, я вдохновитель! Я создаю проект нашей жизни, а ты даешь мне ресурс. Так что встал и пошел на кухню. И завтра чтобы нашел подработку. Нам на сантехнику не хватает триста тысяч!
— Триста тысяч? — Игорь опешил. — Вик, у меня и так две ставки. Я сплю по пять часов!
— Значит, будешь спать по три. Не ной. Ты мужчина или кто? Мамочки больше нет рядом, чтобы сопли тебе вытирать. Привыкай.
Игорь зашел в ванную, посмотрел на гору грязного белья. В горле встал комок. Он вспомнил, как каждое утро на стуле его ждала идеально отглаженная рубашка. Как в холодильнике всегда стоял свеженький суп. Как мама тихо заходила в комнату и ставила на стол чай с печеньем, когда он засиживался за компьютером.
— Господи, как же я хочу есть… — прошептал он, чувствуя, как внутри всё сжимается от голода и обиды.
Виктория была красивой, пахла дорогими духами и знала умные слова, но она была как будто неживой. Пустой, как кукла. Благополучие, заботу и любовь она изменяла исключительно деньгами — считала, что за всё нужно было платить.
Вечером четвертого дня Игорь не выдержал. Он заперся в туалете — единственном месте, где Виктория его не доставала, — и дрожащими руками набрал номер матери.
Вера Павловна сидела на веранде у Любови Петровны, кутаясь в теплый платок. Телефон завибрировал в кармане. Она долго смотрела на экран, где светилось «Игорёша».
— Да, Игорь, — ответила она и удивилась — у нее ничего не екнуло.
— Мам… мамочка… — Игорь всхлипнул в трубку. — Мам, ты как там? Ты не представляешь, что тут творится. Вика… она кричит постоянно. Ремонт этот… кругом пыль, есть нечего. Мам, я так проголодался. У меня желудок болит. И рубашки все грязные…
Вера Павловна слушала это нытье и не чувствовала привычного желания броситься на помощь.
— Ты звонишь мне в девять вечера, чтобы пожаловаться на грязные рубашки? — спросила она.
— Мам, ну ты чего? Ты не обижайся на Вику, она просто на нервах. Приезжай, а? Скажем ей, что тебе на даче плохо стало. Она разрешит тебе пожить в кладовке, пока мы кабинет не доделали. Будешь нам помогать… ну, по хозяйству. Нам без тебя так тяжело, мам. Правда.
— По хозяйству? — Вера Павловна прикрыла глаза. — Значит, ты хочешь, чтобы я вернулась в качестве прислуги? Чтобы Виктория снова на меня орала, а ты прятал глаза в тарелку?
— Ну зачем ты так… Мы же семья! Мам, ну я же пропаду тут. Я сегодня яйцо пытался пожарить, так сковородку сжег. Вика меня чуть не убила. Пожалей меня, мамочка…
В этот момент на том конце провода послышался резкий звук — дверь в туалет распахнулась.
— Ты кому это звонишь? — голос Виктории прозвучал как удар бича. — Опять своей мамаше жалуешься? А ну отдай телефон!
— Вик, ну подожди, я просто…
— Отдай, я сказала! Ты вместо того, чтобы объявления о подработке смотреть, сопли на кулак наматываешь?
Послышалась возня, какой-то грохот. Потом в трубке раздался голос Виктории:
— Вера Павловна, вы меня слышите? Оставьте Игоря в покое. Он теперь взрослый человек, у него своя семья. Ваше время вышло. Не смейте больше ему звонить и настраивать против меня. Сидите на своей даче и не отсвечивайте. Понятно вам?
Связь оборвалась.
Вера Павловна медленно опустила телефон на колени. Любовь Петровна, стоявшая рядом, вопросительно подняла бровь.
— Ну? Что там наш принц? Просит супчику сварить?
— Просит, — Вера Павловна посмотрела на темный лес. — Говорит, без меня пропадет.
— И что ты? Поедешь? — Соседка прищурилась. — Опять на те же грабли?
Вера Павловна встала, расправила плечи, и Любовь Петровна удивилась тому, как преобразилось её лицо. В нем больше не было рабской покорности.
— Нет, Люба. Не поеду. Знаешь, что я поняла? Он не пропадет. Такие, как Игорь, не пропадают. Они просто находят себе новую шею.
Вера Павловна зашла в дом и достала из сумки документы на дачу. Она долго смотрела на кадастровый паспорт.
— Завтра поедем в город, Люба. Только не в сталинку. Поедем к риелторам. Эта дача в хорошем месте, земля тут дорогая. Михалыч говорил, тут участки под застройку мигом улетают.
— Продавать хочешь? — Любовь Петровна всплеснула руками. — А жить-то где будешь?
— Посмотрим, — Вера Павловна улыбнулась. — У меня еще сбережения есть на книжке, я их на «черный день» берегла. Думала, Игорю на машину добавлю. Но «черный день» уже наступил, Люба.
В ту ночь Вера Павловна спала крепко и без снов. Впервые за сорок лет она не думала о том, что Игорь будет есть на завтрак. Она думала о том, что она сама хочет купить себе новые сапоги. Не практичные и серые, а красивые. И, может быть, ту синюю вазу, которую видела в магазине месяц назад.
А в городе Игорь сидел на кухне в темноте, грызя сухарь. Виктория спала в комнате, заперев дверь на ключ, потому что он «мешал ей своей аурой неудачника». Игорь смотрел на экран телефона, надеясь, что мама перезвонит. Он был уверен, что она не сможет. Она же мама. Она всегда прощает.
Он еще не знал, что «мама» больше не берет трубки от незнакомых людей. А он стал для неё незнакомцем в ту самую секунду, когда разрешил Виктории сменить замок.
***
Вера Павловна сидела в глубоком кожаном кресле, которое казалось слишком огромный для нее похудевшей фигуры. Напротив неё Тамара - женщина с цепким взглядом и короткой стрижкой - быстро пролистывала кадастровые документы на дачный участок.
— Место у вас шикарное, Вера Павловна. Угловой участок, газ по меже, до станции десять минут пешком. Сейчас такие объекты улетают за неделю. У меня есть клиент, который ищет именно такое под застройку. Торговаться не будем, цену выставим по верху рынка.
— Я не тороплюсь, Тамара, — голос Веры Павловны звучал удивительно спокойно. — Мне нужно, чтобы суммы хватило на жилье в городе. Пусть маленькое, пусть на окраине, но своё.
— С вашими сбережениями и продажей участка мы замахнемся на неплохую студию в новостройке или однушку в спальном районе. Вы уверены? Сын в курсе?
Вера Павловна посмотрела в окно, где по стеклу медленно ползла капля дождя.
— У сына есть квартира. А что есть у меня — это теперь только моё дело. Оформляйте доверенность на продажу.
***
Через три недели она вернулась на дачу, чтобы собрать последние вещи. Неспешно раскладывая нужное по коробкам, она ни о чем не думала. Уже давно не было страха за свое будущее, она с положением «бывшей мамы» уже давно смирилась.
Увидеть сына на тропинке, ведущей к дому, она никак не ожидала. Сын выглядел жалко. Куртка распахнута, на щеке — плохо зажившая царапина, под глазами — глубокие круги и черные мешки. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и в руках у него был пустой пластиковый пакет.
— Мам… — он шмыгнул носом. — Мам, ты тут?
— Здесь, Игорь. Что случилось? — она не вышла на крыльцо, осталась стоять в дверях, скрестив руки на груди.
— Я… я за тобой. Поехали домой, а? Вика на работе, у неё сегодня совещание до поздна. Я ключи сделал, втихаря от неё. Мам, там в холодильнике шаром покати. Я вчера пельмени варил, так они к кастрюле прилипли, я её отмыть не могу. А Вика орет, что я никчемный. Сказала, если завтра не найду подработку, она меня к своим родителям на перевоспитание отправит. К Геннадию Петровичу на базу, грузчиком.
— И что ты от меня хочешь, Игорь? — Вера Павловна не испытывала ни капли жалости.
— Ну как что… Приедешь, приберешься там. Супчик сваришь, ну тот, твой, с фрикадельками. У меня желудок сводит, я на одних сухарях и кофе сижу. Вика не готовит, говорит, что её руки не для кухни созданы. Мам, я так соскучился по нормальной еде. Давай, собирайся быстро, пока она не вернулась.
— Я не поеду, Игорь.
Сын замер, открыв рот. Он явно не ожидал такого ответа. В его мире «мама» была константой, которая всегда прощает, всегда кормит и всегда жалеет.
— В смысле — не поедешь? Мам, ты чего? Ты до сих пор обижаешься из-за того замка? Ну, я же объяснял — это Вика настояла! Она же хозяйка, она имеет право…
— Вот именно, Игорь. Она хозяйка. А я там — никто. Ты сам мне это сказал. Помнишь? — она сделала паузу, глядя, как он отводит глаза. — «Никто» не варит супчики в чужих домах. «Никто» не гладит рубашки людям, которые выставили их на мороз.
— Мам, ну я же любя! Я же просто… ну, сорвался. Нам так тяжело сейчас, ремонт этот проклятый все деньги высосал. Вика кредит взяла на пять миллионов под залог квартиры, прикинь? Говорит, надо делать по высшему разряду. А я теперь за этот кредит пахать должен как проклятый. Она мне даже на сигареты денег не дает.
Вера Павловна почувствовала, как внутри кольнуло — не жалость, а какое-то брезгливое удивление.
— Кредит под залог квартиры? Которую я тебе подарила?
— Ну да. А что такого? Она сказала — это инвестиция. Мам, ну помоги, а? У меня рубашки все серые стали, я не знаю, как их стирать, чтобы они белыми были. Коллеги уже косятся. Ты же любишь меня, мамочка!
— Люблю, Игорь. Наверное, слишком сильно любила. Так сильно, что вырастила человека, который не знает, как запустить стиральную машину в сорок лет. Но моя любовь закончилась там, на скамейке в парке, под дождем.
— Да что ты заладила — в парке, под дождем! — Игорь вдруг сорвался на крик, и в его голосе прорезались нотки Виктории. — Подумаешь, посидела часок! Зато на даче вон какой воздух! Ты эгоистка, мама! Ты хочешь, чтобы мой брак развалился? Чтобы я опять один остался? Тебе жалко для сына тарелки супа?
— Мне не жалко супа, Игорь. Мне жалко себя. Уходи. Мне нужно собираться.
— Куда ты собираешься? — он подозрительно прищурился.
— Я продаю дачу.
Игорь поперхнулся воздухом. Его лицо сначала покраснело, потом стало землисто-серым.
— В смысле — продаешь? Это же… это же наследство! Моё наследство! Ты не имеешь права! Мы с Викой планировали тут летом газон сделать и бассейн поставить! Она уже ландшафтного дизайнера нашла!
— Дача оформлена на меня, Игорь. В отличие от квартиры, я её тебе не дарила. И не подарю. Деньги пойдут на моё жилье.
— Гадина! Предательница! — Игорь замахнулся пустым пакетом, будто хотел её ударить. — Ты хочешь нас по миру пустить! Вика узнает — она меня уничтожит! Она же рассчитывала на эту землю!
— Твоя Вика — взрослая женщина. Ты — взрослый мужчина. Решайте свои проблемы сами. А теперь уходи с моего участка. Или я позову Михалыча, он с тобой церемониться не будет. Отходит черенком от лопаты так, что мало не покажется!
Игорь еще долго кричал у калитки, называя её неблагодарной, плохой матерью и проклиная тот день, когда она решила «показать характер». Вера Павловна стояла у окна и смотрела, как он уходит — сутулый, злой, размахивающий руками. Она не чувствовала боли. Только облегчение. Будто с её плеч наконец-то сняли огромный, грязный мешок, который она тащила всю жизнь.
***
Вера Павловна повернула ключ в замке. Дверь открылась тихо, без всякого скрежета. Она вошла в свою новую квартиру. Это была крошечная однушка на двенадцатом этаже, но здесь было всё, что ей нужно. Светлые обои, новая сантехника, недорогая, но крепкая мебель — прошлые владельцы квартиру продали «с приданным».
Она прошла на кухню и улыбнулась. На подоконнике стоял один-единственный горшок с геранью. Она поставила чайник — современный, электрический, который отключался сам. На телефон пришло сообщение. Вера Павловна нехотя взяла гаджет — опять писал сын.
«Мам, Вика ушла. Забрала все вещи, технику и даже шторы. Оставила мне долг по кредиту и пустую квартиру со снесенными стенами. Жить не на что. Банк прислал уведомление. Приедь, пожалуйста. Мне страшно».
Вера Павловна прочитала текст дважды. Внутри не шелохнулось ничего. Она представила Игоря среди голых бетонных стен — беспомощного, голодного, ждущего, что кто-то придет и решит его проблемы. Она вспомнила Викторию, которая, как саранча, сожрала всё живое в их доме и улетела искать новое поле.
Она начала набирать ответ, но потом стерла его — ей сыну сказать было нечего. Она просто заблокировала номер. Вера Павловна подошла к окну. С двенадцатого этажа город казался огромным и живым. Красота необыкновенная…
— Ну, вот и все… Вот и все…
Вера Павловна поставила чайник, достала из пакета новенькую кружку. Она пока была одна, но… Ничего, со временем купит новую посуду. Разве ж это проблема? Вообще не проблема! Она ведь только-только жить начала…
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц.
→ Победители ← конкурса.
Как подисаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие и обсуждаемые ← рассказы.